Там, за этой стеной, свобода. Но удастся ли? Выйдет ли он отсюда? Уже несколько раз его вызывали, спрашивали — он отвечал. Он помнил, все, что я ему говорила, но ведь это только несколько сжатых фраз — самое главное. Отвечая на некоторые вопросы, заданные ему, он фантазировал, стараясь не запутаться, ведь муж все должен знать о жене и своей прошлой жизни с ней. А специальность авторемонтного мастера, ради которой его и отпускают на поруки из тюрьмы? Он о ней даже понятия не имеет. Что, если захотят проверить его квалификацию?
Тревога охватила Николая. Он был один во дворе. Полуголый, голодный, бледный, худой, в рваных брюках, он сидел, опершись спиной о высокую тюремную стену, за которой его свобода… Тяжело вздохнул, шевельнулся и задел ногой пустой котелок, в котором тонко и жалобно зазвенела ложка. Сегодня не пошел на работу, а потому не получит даже этой баланды, которую выдают раз в сутки.
Вдруг во двор вбежал татарин-доброволец и закричал:
— Стороженко! Николай Стороженко!
Николай вскочил, сердце забилось быстро и часто.
— Эй, Стороженко, иди, вызывают в комендатуру, приехали за тобой, забирать тебя будут в мастерские!
Николай подхватил котелок и пошел за татарином. Радость туманила мозг, но тревога не проходила. Вдруг сейчас сорвется? Спросят что-нибудь, и я не смогу ответить, или отвечу неверно, не так, как говорила моя мнимая жена, — и все погибло.
— Сядь здесь, — сказал татарин, когда они вошли в приемную, а сам зашел в кабинет коменданта.
Николай сел на скамейку. Тянулись мучительные минуты ожидания. Наконец, дверь кабинета открылась, и в приемную вышел комендант. Николай встал.
— Иди в камеру, бери свои вещи и отправляйся к воротам, — приказал комендант. — Тебя забирают в мастерские. Живо! — приказал он грозно.
Николай опрометью бросился бежать. Какие у него вещи? Одни грязные лохмотья, он сам не знает, зачем бежит за ними. Но все же вбегает в камеру, лихорадочно засовывает свою рваную шинель в мешок, сует его под мышку, хватает котелок и мчится к воротам тюрьмы. Перед воротами замедляет шаг — неужели правда? Часовой раскрывает ворота. Николай на секунду приостанавливается, не веря собственному счастью, а потом решительным шагом переступает черту, за которой остаются высокие тюремные стены. Путь ему преграждает пожилой гитлеровский офицер.
— Николяй Сторожьенко? — спрашивает он.
— Да, — отвечает Николай и снова тревожная мысль: вот сейчас разъяснится обман!
Офицер показал на грузовую машину:
— Шнеллер!
Николай полез в кузов.
Пленные во главе с Вячеславом и вольнонаемные — русские, работавшие в мастерских, встретили Николая, как брата. Поделились с ним хлебом и вареной картошкой.
К вечеру я пошла к Вячеславу и застала у него чисто вымытого, радостного и счастливого Николая. Впрочем, трудно было сказать, кто в этот вечер был счастливее: Николай, Вячеслав, его мать или я. Этот вечер положил начало нашему союзу.
— Прежде всего, — сказал Николай, — надо вызвать сюда Нюсю Овечкину. Она живет в деревне Аргин, где-то под Карасубазаром. Завтра я ей отправлю записку с одним знакомым шофером, через нее мы свяжемся с партизанами.
Николай производил впечатление спокойного и волевого человека. Мы с Вячеславом, не сговариваясь, единодушно признали его главой нашего союза.
Николай под руководством Вячеслава начал осваивать авторемонтное дело. Правда, обучали его не столько работать, сколько саботировать: пленные и рабочие старались производить ремонт как можно медленнее и хуже, кое-когда даже совсем выводили из строя ремонтируемые тракторы.
Каждый день к вечеру мы все собирались у Вячеслава, иногда у меня. Ожидали приезда Нюси.
Как-то я призналась Вячеславу в своих подозрениях против него после нашей первой встречи.
— А тебе разве не приходило в голову, что я тоже могу быть провокаторшей? — спросила я его. — Ведь ты меня не знал.
— Нет, — ответил Вячеслав, — ни одной минуты. Такую записку провокаторша не могла написать. Женщины, интересующиеся гитлеровцами, на нас, пленных, не обращают никакого внимания.
Николай взял гитару и, перебирая струны, вполголоса запел:
За нами холодное море, И рвутся снаряды вокруг, Дымится в развалинах город, Сжимается вражеский круг…