Но сейчас Биболэт убедился, что его опасения были напрасны. Наоборот, Амдехан ему показалась слишком строгой на своем председательском месте. Особенно же неприступно-сурова была она в отношении определенной категории мужчин. И видя, как эти бывшие грозные и деспотичные владыки черкешенок тихо и робко, словно по единственному бревну, переброшенному через арык, подходили к столу председательницы, Биболэт чуть со смеху не прыснул. «Неплохо, — решил он, — если она сейчас и будет немного сурова с ними. Когда они признают ее безоговорочно, тогда и Амдехан усвоит более спокойное отношение к ним».
Но вот вошла женщина и, робко скрестив руки у пояса, нерешительно остановилась у двери. Суровость Амдехан мгновенно исчезла, разомкнулись строго сдвинутые брови, она поспешно встала и мягко обратилась к вошедшей:
— Иди, иди сюда, Шарифа! Иди, садись…
Женщина подошла, но не решалась сесть в присутствии мужчин. Амдехан заботливо спросила ее:
— Какое беспокойство у тебя?
Женщина замялась и произнесла еле слышно:
— Я хотела бы тебе одной сказать…
— От присутствия гостя вреда не будет… Остальных мужчин прошу выйти, — распорядилась Амдехан.
Мужчины вышли. Вышел и Биболэт, щадя скромность женщины. И, закуривая на крыльце сельсовета, он обрадованно решил: «Замечательный советский работник выйдет из нее».
Пришел секретарь, и они направились в правление колхоза.
Несмотря на ранний час, около колхозного правления было много народу. Рассыпавшись группками, люди сидели в угрюмом молчании возле плетней, толпились у крыльца. Биболэт знал, что творится в их душах, о чем они так сосредоточенно думают и вяло и недовольно переговариваются.
Он был уверен, что среди них нет кулаков, а может быть, затесались только подкулачники, которые подслушивают, доносят и провоцируют. Не высидели дома и в такую рань собрались, тоскуя по привычной борозде, именно честные труженики. Сердце хлебороба ощущает вздохи невспаханной земли, жаждущей зерна, оно сжимается болью.
Но почему же они в такое время, когда каждый день дорог и невозвратим для хлебороба, сидят здесь без дела? Биболэту кажется, что и это ему понятно. «Они, как обиженные дети, — думает он с теплым укором, понимающе разглядывая молчаливые группки людей, — закапризничали, оттолкнули еду, а потом пожалели, но стыд и упрямство не позволяют им признаться в ошибке».
Половина коней, подвод и инвентаря, которые они обобществили в колхозе, уже потеряна. Люди видят множество неполадок и неорганизованность в колхозе, болеют душой, беспокоятся, тревожатся, но не знают, кого обвинить: слишком много виноватых. И не знают, как все это исправить. В колхоз они вступили с великой готовностью: для них колхоз был неожиданно появившейся на горизонте их безнадежной жизни светлой надеждой на избавление от вечной нищеты, от вечной неуверенности в завтрашнем дне. Но теперь неполадки и гибель половины имущества надломили их веру в осуществление надежды.
Они чувствуют, что хищные когти ненавистных им богатеев вцепились в их дело и рвут под корень их организацию, но не могут определить, в каком же месте впились эти когти. Видят они, как подручные этих ненавистных людей, всякие картежники и бездельники пристроились в колхозе конюхами, ездовыми, сторожами. Не имея в сердце любви к животному, они беспощадно и бесцельно гоняют коней, которые были выхожены с такой любовью! А тут еще провокации врага… Люди видят, что дело идет не по тому пути, который указан партией и Советской властью. «Сталин не знает об этих безобразиях», — часто повторяли труженики. И вот, высказывая свою обиду, они сигнализируют партии и Советской власти о том, что в их деле не все ладно, и ждут помощи…
От одной группы отделился парень громадного роста и пошел навстречу Биболэту. Биболэт узнал в нем Шумафа.
— Фасапши, Биболэт! Когда мы окончательно решили, что ты нас вовсе забыл, ты вдруг взял да и объявился! — сказал Шумаф, приветливый, но несколько смущенный, точно он сознавал какую-то вину.
— Здравствуй, Шумаф! Смотри, как бы мы с тобою сейчас же не поссорились! — ответил Биболэт дружеской шуткой.
— Нам с тобой ссориться? Не знаю такого дела, из-за которого мы могли бы не поладить.
— А почему в такой весенний день ты сидишь здесь, а не пашешь?
— Это верно… Но, валлахи, я тоже не знаю, почему я здесь околачиваюсь! — произнес Шумаф, виновато опуская глаза. Приветливая улыбка погасла на его лице. Помолчав немного, он уже серьезно прибавил: