Измаил проехал мимо и скрылся. Глаза всех обратились на Биболэта и Мхамета, вышедших из-за угла и направившихся к исполкому.
— Кого это ведет Мхамет? — спросил тот же Халяхо.
— Не знаю, кого, но нарядился он так, будто князя сопровождает.
— Мхамет молодец: никогда не теряет человеческого облика.
— Это правда. Парняга всегда чисто одет.
— Да-а, раз ты человек, так не роняй голову! — авторитетно изрек старик, все время строгавший деревяшку.
— Неважно, что нарядно одет, важно, что опрятно, — сказал Халяхо.
Проходя мимо сидящих, Биболэт приветствовал их быстрым взмахом руки.
— Валейкум-селям! — недружным хором ответили старики и приподнялись, глядя на проходивших откровенно-любопытными глазами.
— Кто это? — полушёпотом спросил Халяхо.
— Гость Бехуковых. Учится в Москве. Очень образованный парень, — осведомил его кто-то из молодых.
— Молодец, если учится. А еще лучше то, что он похож на настоящего адыгейца. Но зачем он идет в исполком? — спросил любопытный Халяхо.
— Пусть идет, лишь бы только тревоги какой-нибудь от него не было, — отозвался один из стариков. — Не к добру это, когда приезжий направляется прямо в правление.
— А что в исполкоме сегодня? Кое-кто из стариков собирается туда… — не успокаивался Халяхо и, опираясь на костыль, поднялся. — Надо зайти, посмотреть…
Он постоял некоторое время, дырявя костылем землю, в неуверенно тронулся вперед. Но, отойдя, он вдруг решился и засеменил своей шустрой походкой, отмеривая костылем сажени.
Люди, сидевшие на бревнах, начали понемногу расходиться. Некоторые из стариков последовали за Халяхо.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Старики мохнатым рядом важно восседали на длинной скамье, поставленной у стены. Серебряные бороды перемежались с сивыми или с черными, как оперение грача. Несколько каракулевых папах среди простых барашковых выделялись свинцовым глянцем красивых, крупных витков шерсти. Одна чалма выделялась иноземной пестротой.
Головным уборам соответствовали лица и осанки. Каракуль и чалма украшали не тронутое нуждой гордое благообразие стариков, занимавших почетные места поближе к столу. А из-под вихрастых барашковых шапок глядели другие лица, — обожженные солнцем, иссеченные рубцами морщин, обросшие колючей щетиной. Это были менее зажиточные люди, и они сидели поближе к двери. Привыкшие ворочать вилами, бедняки крепко сжимали набалдашники своих костылей и, устало опустив головы, неловко, скорее по обязанности, нежели по-призванию, исполняли свою стариковскую повинность. У самых дверей почтительно стояли молодые.
Когда Биболэт, сопровождаемый своим другом, вошел в помещение исполкома, молодые расступились, а старики торжественно поднялись навстречу. Биболэт торопливо проговорил:
— Не вставайте, не вставайте!.. Пожалуйста, сидите!
— Садись! — сказал ему старик в каракулевой шапке.
По богатой шерстяной рясе и золотой цепочке часов, по той независимой важности, с какой держался старик, Биболэт понял, что это — эфенди.
— Садись! — повторили другие старики, усаживаясь.
— Ничего, если и постою… Садитесь! — скромно сказала Биболэт.
— Садись! — снова пригласил его старик в каракулевой шапке. — Ты хоть и молод, а гость!
Биболэт знал, что будет лучше, если он не воспользуется положением гостя и постоит перед стариками. Но была у него на этот счет и своя линия. Стоять, когда есть свободные места, он считал лишним: в этом случае обычай вежливости переходил уже в преклонение перед адатом.
Он воспользовался приглашением и сел. Неодобрение едва уловимой тенью пробежало по лицам стариков, глаза их опустились.
В этот момент вошел Халяхо.
— Селям-алейкум!
— Валейкум-селям, Халяхо! — приподнялись и сели старики.
— Этот, кажется, гость? — спросил Халяхо, нерешительно подходя к Биболэту и протягивая ему руку. — Добро пожаловать, гость!
Обменявшись с Биболэтом рукопожатием, Халяхо пристроился с краю скамьи.
— Кто этот молодой гость, Мхамет?.. — спросил один из стариков.
— Это сын Мозоковых. Он в Москве учится, — пояснил Мхамет, стоявший среди молодых.
— Вот хорошо, если учится! — одобрительно протянул старик в барашковой шапке.
— Я слышал, что молодой гость глубоко вчитался в книги, — благожелательно сказал Халяхо.
— Пусть не отстает от других, если родился мужчиной, и пусть не роняет достоинства своего народа, — небрежно и нравоучительно произнес нарядный старик в каракулевой шапке — Аликов.