— Валлахи, Мхамет, ты тоже, кажется, наскочил на твердый камень! — засмеялся Шумаф и протянул руку к табакерке Мхамета.
— Гость, наверное, судит по поступкам городских людей, если думает, что мы не сможем сделать приятное гостю? Слова свои я сказала, зная, что они значат, и от своих слов не отступлюсь, — сказала Куляц и лукаво кинула взгляд в сторону Юсуфа. Тот одобряюще кивнул ей.
Биболэт понемногу вошел в шутливую роль жениха, добивающегося руки Куляц, но тут в игру вмешались Измаил и Шумаф. Они выступили защитниками неопытной девушки своего аула, клоня дело к тому, чтобы Куляц выбрала не Биболэта, а Измаила. Тогда Мхамет, занимавший вначале неопределенную позицию, присоединился к Биболэту. А Куляц, видя, что Биболэт смелее повел наступление, стала обороняться, опираясь на доводы своих защитников. В конце концов словесная борьба свелась к согласию Куляц «пойти за Биболэтом хоть на край света», а Биболэта — «разделить с ней жизнь и смерть»…
— Эх, Куляц, если бы я знал, что ты так скоро согласишься, не подпевал бы так усердно Биболэту! — с притворным вздохом сказал Мхамет. — Теперь мы лишились единственной гармонистки аула. Но дело уже сделано: поиграй нам напоследок на гармонике, и давай мы с тобой в последний раз потанцуем. А там пусть аллах сделает вашу совместную жизнь счастливой.
Куляц достала гармонику и, томно склонив голову, тронула клавиши. Из-под ее тонких рук полились звуки плясовой музыки. Мхамет поднялся, делая руками вступительные движения к танцу, как грузный ягнятник перед взлетом, и закружился в вихре бешеных звуков.
За ним Биболэт протанцевал в паре с Нафисет.
Нафисет исполнила танец, как формальную обязанность, а потом отошла на свое место, такая же строгая, безучастная, какой она была весь вечер.
Биболэт заметил, что к ее холодной строгости примешивалась какая-то грустная забота. К нему она теперь относилась не с тем доверчивым и нескрываемым преклонением перед его «ученостью», которое он заметил во время первой встречи. Судя по тому, как она отводила от него глаза, он так понял ее мысли: «Ты уже вышел на широкую дорогу, а мне еще надо выбиться на эту дорогу, вот моя забота…»
Сердце Биболэта наполнилось жалостью и готовностью сделать все, чтобы помочь Нафисет порвать опутывающие ее цепи.
Кроме того, в этот вечер Биболэт заметил, как Измаил несколько раз украдкой смотрел на Нафисет мужским, оценивающим взглядом. Это встревожило Биболэта. Слова Юсуфа о том, что и Нафисет не миновать обычной участи черкешенки, имели оказывается, больше оснований, чем он думал.
Принесли чай. После чая компания поднялась.
Прощаясь с Нафисет, Биболэт сказал.
— Ты все еще проявляешь ко мне недоверие, но я серьезно хочу быть твоим верным союзником. Как только научишься писать, будем переписываться. Не слушай никого — учись.
— Хорошо… — застенчиво пролепетала Нафисет.
— Валлахи, гость, мы не сможем принести тебе столько жертв: тебе придется удовлетвориться одной из сестер… — сказал Измаил и засмеялся наглым, вызывающим смехом.
То, что под этой шуткой Измаила была скрыта затаенная мысль, Биболэт узнал несколько лет спустя.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Он лежит в сумеречной маленькой кунацкой в ауле. Сквозь щели прикрытых ставней в комнату пробиваются розоватые полоски солнечных лучей. Тонкими светлыми лезвиями они разрезают темноту, и в них тихо плавают мириады серебряных пылинок. Где-то в углу нудно жужжит муха, попавшая в сети паука… Нет — это не жужжанье мухи, а знойное гудение шмеля, и он, мальчик, не в кунацкой лежит, а в высокой траве. Он даже ощущает, как примятая трава щекочет ему шею. Над ним висит желто-опаловый шмель. От крылышек, вибрирующих незримо и быстро, исходит это беспрерывное гуденье. Шмель, кажется, недвижен, точно подвешен на незримой ниточке. Но вдруг он будто порывает ниточку и ввинчивается в неподвижный воздух, исчезает на миг, а потом вновь появляется в той же кажущейся неподвижности. Биболэт пытается проследить полет шмеля, и тут же его охватывает гнетущая забота: «Надо ехать на уборку хлеба. У кого бы выпросить лошадь под пару к Гнедко?.. Отец, наверное, уже хлопочет на дворе…»
И вот они в поле. Отец, сгорбившись, идет впереди, в медленном ритме, он тяжело раскачивается, размахивая косой. Ноги он передвигает как-то немощно, словно несет непосильный груз. Отец стар. Биболэту бесконечно жаль его. Но косить сам он еще не может. Он вяжет снопы. Вот отец оборачивается и устало укоряет его: «Разве можно оставлять колосья в поле…» По лицу отца катятся капли пота, теряясь во всклокоченной бороде. Но нет, это не отец, и седая борода вовсе не всклокочена, я аккуратно подстрижена. И он не горбатится, а стоит прямо и даже величаво. И говорит Биболэту безучастно холодно: «Вот что, молодой человек! Вам придется еще позаниматься и прийти на зачет в следующий раз». Это — профессор, а он, Биболэт, провалился на зачете! Жгучий стыд обжигает его лицо, сердце сжимается тоскливо, до боли. Он глубоко вздыхает и… просыпается.