Более двух недель готовились к этому празднеству и те, которые собирались показать своих лошадей на скачках. Предметом горячих обсуждений и раздоров в кунацких аула был спор между Мхаметом и Измаилом.
Этот спор возник у крыльца кооперативной лавки, и начался он довольно спокойным обменом мнений о том, чей конь победит на скачках. Большинство склонялось к тому, что против нового коня Измаила, хотя его никто еще не видел на бегах, ни один из аульских коней не устоит.
Мхамет, недолюбливавший Измаила, неожиданно для всех заявил:
— Удивляюсь я вам: разговариваете, точно дети, не видевшие никогда хороших коней! Если конь хорошо откормлен, высоко задирает голову и резво гарцует — это недостаточный признак хорошего коня. Не так смотрит человек, сколько-нибудь разбирающийся в лошадях.
Измаил, вышедший в этот момент из лавки, услышал слова Мхамета и сказал с самым вызывающим видом:
— Что же это вы причиняете боль сердцу Мхамета! Успокойте его, сказав: «Нет на свете коня лучше его чалого!»
Мхамет резко обернулся и, потемнев от обиды, громко заявил:
— Я ничего не понимаю в лошадях, если мой чалый не оставит позади твоего холеного коня!
— Давай побьемся об заклад! — злорадно наступал Измаил. — Не пойдешь на попятный? Испытаем своих коней на скачках?
— Нет, нисколько не отступаю! — твердо сказал Мхамет. — Испытаем.
С этого дня аул разделился на два лагеря. Друзья Мхамета уговорили его поставить чалого на отдых и сами, на своих лошадях, вспахали ему яровой клин. В противоположном лагере объединились приспешники Хаджи Бехукова.
Но одно обстоятельство, связанное с подготовкой к скачкам, осталось неизвестным аулу. Дело в том, что на другой день после заключения пари к Мхамету пришел Исхак, старичок из тфокотлей, известный всему аулу своей рассудительностью и острым красноречием. Так же, как и Халяхо, он был одним из тех небогатых стариков, которые оспаривали у компании Хаджи Бехукова авторитет в общественных делах. Исхак пользовался большим уважением со стороны аульчан. Его мнение, прямолинейное и неподкупное, имело в ауле большую силу.
Больше всего Исхак славился как знаток лошадей. О его способности распознавать с первого взгляда достоинства и недостатки лошади рассказывались легенды. Не было еще случая, чтобы лошадь, подготовленная Исхаком, не выигрывала в бегах. Сам Исхак в строжайшей тайне хранил свое искусство и не для всякого брался готовить коня к скачкам, потому что был очень разборчив по отношению к людям.
Увидев вошедшего во двор Исхака, Мхамет удивился, кинулся навстречу гостю и пригласил его войти в дом.
— Нет, спасибо! — сказал Исхак. — Я зашел посмотреть коня, которого ты собираешься пустить на скачках. Конь дома?
— Да, в конюшне стоит… — ответил Мхамет, все еще не веря необыкновенной удаче, какой был для него приход старика.
— Пойдем, покажи мне коня, — по-стариковски повелительно произнес Исхак и тут же направился к конюшне.
По дороге он не упустил случая побранить Мхамета.
— Ты, парень, когда говоришь слово, должен твердо знать, можешь ли ты оправдать обещание! — назидательно сказал он Мхамету. — Узнать хорошего в беге коня не так-то легко, тут требуется особый подход. Я всегда был о тебе хорошего мнения и, услышав о вашем споре, подумал: «Не такой он, чтобы слова на ветер бросать». Но я не видел у тебя такого коня, за которого можно было бы держать спор.
Войдя в конюшню, Исхак замолчал и внимательно осмотрел чалого.
— Конь как будто годится для дальнего бега, — пробормотал он как бы про себя. — Подведи-ка его к свету, сын мой.
— Может быть, вывести во двор? — предложил Мхамет.
— Нет, во двор не надо…
Исхак долго возился с чалым. Бормоча что-то про себя, он оскаливал коню зубы, ощупывал грудь, шею, мял бока, заглядывал под пах, зажимал ноздри коня и проверял, сколько времени он спокойно простоит без дыхания. Отходил, пристально всматривался издали, еще раз подходил и неуловимо быстрым движением растопыренных пальцев делал какие-то измерения шеи, головы, спины.
Все это время Мхамет стоял молча и любовался тем вдохновением, с которым старик осматривал коня. Исхак весь преобразился. Величавая стариковская невозмутимость слетела с него, он оживился, и глаза его засветились молодым огнем. С ловкостью и силой, которым мог бы позавидовать молодой человек, он ворочал коня, как хотел, — поднимал ноги, брал за хвост и, проверяя устойчивость коня, легко сдвигал огромную тушу с места, Мхамет был свидетелем подлинного вдохновения в любимом труде, вечно юном и всегда обаятельном. И он не решался нарушить ни одним замечанием торжественности этих минут.