Часть комсомольцев, горячо желая наверстать упущенное в антирелигиозной работе, предлагала открыто пойти в поход «против бога» и против уразы. И Тыху, охваченный страстным порывом к деятельности, на первых порах оказался среди них.
Но особенно яростно и резко выступал в защиту этой точки зрения Алий Нагоджуко. Алий происходил из уоркской, но бедняцкой по имущественному положению семьи. Маленький, со вдавленной грудью, он носил непомерно большую каракулевую шапку, низко надвинутую на глаза. Для того, чтобы взглянуть прямо, ему приходилось задирать нос и это придавало ему вызывающий вид. Огромный раструб галифе делал его похожим на летучую мышь.
У Доготлуко уже давно зародилось чувство глухого недоверия к Алию. Он считал ошибкой, что приняли его в комсомол. Правда, до вступления в комсомол Алий проявил себя большим активистом, и группа Хаджи Бехукова злобно ополчилась против него и всячески шельмовала его, как и других комсомольцев. Но после того, как он был принят в комсомол, Доготлуко обнаружил, что Бехуковы, лишь на словах продолжая шельмовать Алия, на самом деле не питают к нему особой злобы. Доготлуко несколько раз наблюдал довольно дружелюбные встречи Алия с людьми из вражеского стана и дважды — даже с самим Хаджи Бехуковым. Сам Алий, продолжая показывать себя активистом, стал увиливать от работы, старался не смешиваться с рядовыми комсомольцами, претендовал на роль какого-то неофициального руководителя, которому не к лицу обычная комсомольская нагрузка. Он всячески пыжился, чтобы показать свое мужество и авторитет, посещал кунацкие наиболее родовитых семей, пытался ухаживать за именитыми девушками.
Этот щупленький человек, одержимый уоркской манией величия и тщившийся изобразить из себя великана, был бы только смешон и жалок, если бы Доготлуко в поведении и некомсомольских поступках Алия не усматривал подозрительной системы. Все в Алии казалось фальшивым, подозрительным, и с некоторых пор Доготлуко усиленно приглядывался к нему.
И сейчас Доготлуко, не слушая, что говорил Алий, присматривался к нему так внимательно, словно хотел пронизать насквозь и увидеть, что у него лежит на сердце. Алий говорил с исступленной яростью, на углах сухих губ вздувались пузырьки пены, вся его тощая фигурка и худое лицо, казалось, были иссушены собственной злостью. Но кого он ненавидел?
До сознания Доготлуко доходили лишь отдельные фразы: «Надо, наконец, оставить заячью трусость и начать по-настоящему работать!.. Вести активную революционную борьбу.. Уничтожить навсегда религию — этот дурман народа…»
Глубоко сидящие глаза Алия горели недобрым огоньком. У него была привычка широким, «мужественным» жестом часто поправлять наган на поясе, словно он настоящий старый вояка. С наганом он никогда не расставался и носил его с особенным шиком. Всем была известна особая жадность его к патронам. Он вечно выпрашивал их у кого только возможно, покупал, выменивал. И именно у него всегда оказывалось больше, чем у кого-либо, стреляных или случайно утерянных патронов, когда его отправляли куда-нибудь с винтовкой…
Наконец взял слово и Доготлуко. Он говорил спокойно, вкладывая в каждое слово подчеркнутый, скрытый смысл.
— То, что такие, как Мхамет, честные и преданные люди нашего аула до сих пор цепляются за религию, — не их вина, а наша, — сказал он. — Надо уметь бороться с религией. Только в результате большой, систематической нашей работы сознание и благосостояние трудящихся настолько поднимутся, что они сами перестанут нуждаться в боге. А тот, кто призывает нас одним махом уничтожить религию, тот или непроходимо глуп или провокатор.
— Сам ты не хочешь действовать по-настоящему и обзываешь провокаторами тех, кто хочет бороться! — выкрикнул Алий. — Но это тебе не пройдет даром!
В конце концов комсомольцы поддержали Доготлуко и вынесли единогласное решение, при особом мнении одного Алия. Собрание решило также помочь одинокой женщине, активистке Амдехан, и завтра же, в пятницу, убрать силами ячейки ее озимый клин.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В предрассветной тающей мгле над аулом пролетела песня комсомольцев.
В ауле никогда не пели на улице хором, кроме дней свадеб. Поэтому пение комсомольцев, да еще в такой необычный час, прозвучало со странной силой, словно предвестие необычайных событий.