Своевольная река в бешеном беге распоряжалась, как хотела, низкими берегами, меняла русло, размывала в одном месте грунт и наслаивала его в другом, разбивалась на множество рукавов, образуя продолговатые островки. Эти островки, не тронутые со времени гражданской войны ни скотом, ни топором, густо поросли лесочками. Вдали, за рекой больше чувствовался, чем виднелся, темный вал большого леса, навевавшего на Тыху еще более жуткие ощущения.
Туда уже давно не ступала человеческая нога. Бывший аульский лес, куда раньше каждый день ходили ребятишки за кислицей и дикими грушами, теперь превратился в жуткое, заброшенное место. Много разных слухов ходило про этот лес, — будто там завелись медведи и даже чудовищные змеи и драконы. До сих пор Тыху не верил этим слухам, соглашаясь с мнением Доготлуко, что все это лишь выдумка врага, отпугивающая суеверных людей от убежища бандитов. Но теперь он готов был поверить всему.
Оторванные от людского жилья, одинокие стояли они на берегу реки. И в лесу, где они сейчас находились, и за кустарниками, разбросанными меж рукавов реки, — всюду, казалось Тыху, таилась неведомая опасность. Кто знает, за которым из кустов или деревьев скрывается бандит? И один ли он? Если не один — то много ли их там?
Вся героическая окраска похода померкла в глазах Тыху. Множество недобрых предчувствий волновало его.
«А что, если бандиты получили донос о нашем намерении? Они могут подстеречь нас за любым кустиком, у опушки темного леса. Да и нелегко перебраться ночью через грозную реку. Даже днем, когда можно различить брод, трудно переходить ее, а ночью… Стоит только немного уклониться от переката, как очутишься в водовороте…»
Мужество покидало Тыху. Он тронул за рукав Доготлуко, который был поглощен определением брода по характеру течения и по шуму воды, и тихо сказал:
— Не надо было нам выходить. Одним итти… неразумно…
Доготлуко внимательно посмотрел на Тыху и, поняв, что творилось в его душе, ответил мягко и грустно:
— Я же тебя просил не ходить со мною. Лучше, если ты вернешься, Тыху. Я один буду меньше связан, свободнее буду действовать. Вернись, прошу тебя!
Тыху, потупившись, постоял некоторое время и с внезапной твердостью и решимостью сказал:
— Идем!
Для Доготлуко река была одинакова и днем и ночью. Свои детские годы он провел безвыходно в поле, в лесу и около реки. Он отлично знал все ее капризы и безошибочно мог определить брод. Конечно, нелегко было одолеть бешеный поток, а выбирать и искать брода более мелкого и удобного было некогда Он решительно вступил в реку и двинулся вперед. Ему приходилось поддерживать малорослого товарища, чтобы река не унесла того, как щепку.
Перейдя реку, они залегли у щебнистого откоса и долго пролежали, прислушиваясь, не обнаружили ли они себя шумом воды и звоном гальки при переправе. Но не слышалось ни одного подозрительного звука. Лишь невидимые летучие мыши с писком летали над ними да дикий гортанный крик цапли оглашал тишину.
Опушку леса, по которой два друга пошли дальше, они не могли узнать, словно это совсем незнакомый лес, — так он изменился и разросся. Бывшее пастбище аульского скота заросло бурьяном в рост человека, кругом темнел густой ивняк, то и дело попадались кущи деревьев и кустов, которых раньше не было. Множество балочек, промытых дождями и полыми водами, затрудняли движение, и даже Доготлуко ориентировался с трудом.
У Тыху, которому впервые приходилось испытывать все напряжение такого ночного похода, нервы были натянуты до предела. Несмотря на все старания, ему не удавалось сохранять спокойствие, и шел он суетливо, почти с панической поспешностью, не разбираясь в пути. Он почти бежал за Доготлуко. Ветки, хлеставшие по лицу, приводили его в бешенство, он расточал проклятия и, как разъяренный бычок, готов был остановиться и яростно драться с кустами. Он спотыкался обо все кочки и рытвины и несколько раз падал. Наконец, разгоряченный, он кувыркнулся в глубокую выбоину. Доготлуко бросился к нему, схватил за шиворот, как котенка, и встревоженным шепотом спросил:
— Ничего не повредил?
— Нет, ничего… Что за чертовы места!.. — проговорил Тыху всердцах, отплевывая песок. Нотки обиды, гнева и жалобы слышались в его голосе.
— Присядем-ка здесь, отдохнем немного, — сказал Доготлуко, мягко беря за плечи Тыху и усаживая его. И после того, как они некоторое время посидели молча и Тыху немного приостыл, Доготлуко сказал спокойно и поучительно: