— И к ночным походам надо привыкать. Если выпустишь повод нервов из рук, каждый встречный куст и каждая рытвина окажутся опаснее врага. Невинная ветка оставит без глаз, а в пустяшной яме свернешь шею. Тут дело совсем не в трусости и не в храбрости. Надо хорошо владеть своим сердцем. Во всяком случае запомни, Тыху: если сохранишь хладнокровие, то ночь окажется безопаснее дня.
Тыху понял. Доготлуко, хотя и не сказал прямо, но ясно намекнул, что он, Тыху, струсил. Эта мысль поразила Тыху, и он мгновенно отрезвел.
«На самом деле, я стал, как невменяемый… Факт, я показал себя трусом. Но еще посмотрим!..»
С этой минуты Тыху уже не чувствовал ни огорчения, ни досады за свою незадачливость, ни пристыженности перед Доготлуко. Он молчал, переполненный внезапно нахлынувшей волной благодарности и любви к старшему товарищу. В той встревоженной стремительности, с которой Доготлуко бросился к нему на помощь при падении, и в приглушенном шёпоте, вырвавшемся у него, Тыху почувствовал теплоту души и заботу. И еще больше он был тронут чуткостью, с которой Доготлуко пытался внушить ему мужество, по возможности щадя его самолюбие.
Сознание Тыху за одну минуту как бы сделало скачок в своем развитии, и он понял многое, над чем раньше не задумывался. И образ Доготлуко вдруг прояснился перед ним в ореоле всех чистых, ясных и правдивых побуждений, в цельности его поступков, его борьбы, во всем своем обаянии. Только теперь Тыху постиг самозабвенную, братскую готовность Доготлуко прикрыть собою каждого комсомольца от удара врага.
«Как родной брат! — мелькнуло у Тыху сравнение. — Нет, лучше родных братьев!» — добавил он, вспомнив о своих двух старших братьях, до мозга костей проникнутых обычными родовыми пережитками…
Добравшись до леса, друзья некоторое время шли по опушке. На углу большой поляны, вклинившейся треугольником в лес, они присели у корня большого дерева.
Теперь Тыху узнал эти места. Дорога, идущая через лес в соседнюю станицу, раньше проходила по этой, так называемой «Длинной поляне».
— До рассвета здесь посидим, — сказал тихо Доготлуко, удобнее располагаясь у корня дерева. — Если кто-нибудь будет двигаться между аулом и станицей, с этого места будет заметно…
Так просидели они около получаса, ничего не видя и не слыша. В лесу пахло прелью, густая тишина нарушалась лишь шелестом падающего листа да изредка — трепетом крыльев оступившейся на ветке птицы. Лишь вдоль опушки и на поляне стояло неумолчное стрекотание ночных насекомых, которое, по мере того как привыкало ухо, еще более подчеркивало тишину.
Вдруг в противоположном углу поляны завыл волк. Немного спустя к нему присоединился другой. Им тотчас же ответили еще двое — впереди и сзади, из лесу. Они начали с неуверенных, коротких завываний, словно настраиваясь, потом завыли душераздирающим хором.
Для Доготлуко вой волков был привычным звуком, сопровождавшим одиночество его детства, проведенного в степи и в лесах. Но каждый раз, когда он слышал вновь этот вой, он вызывал в нем невольное, грустное раздумье.
«Что оплакивают они столь исступленно? Если не знать волчьей природы, можно подумать, что это — плачущие жертвы, которые терпят весь гнет несправедливости мира…»
Тыху впервые слышал волчий вой в такой близости. Издали это было схоже с воем дворовых собак. А вблизи — оказалось совсем другое. Основной трагический лейтмотив тягучей жалобы, слышной издали, здесь сопровождался нотками звериной жестокости и кровожадности. Одно и то же животное, как скрипач, извлекающий звуки одновременно из нескольких струн, странным образом вело все эти разной высоты звуки — параллельно и одновременно. Непрерывные высокие ноты как бы сопровождались разнотонным, низким гобоем. Этот чудовищный хор одного и того же голоса то поднимался до необычайной силы, то ослабевал, почти угасая, чтобы затем опять, без передышки, возобновиться с новой силой. Его сопровождали лай, визг и кровожадное лясканье, словно волк кусал свой же звук.
Тыху, потрясенный, слушал, не дыша…
Доготлуко понимал, что творится в душе Тыху. Нагнувшись к Тыху, он шепнул:
— Волки чувствуют себя в безопасности, — значит, не чуют близости человека. И если они сделали этот лес местом сбора перед ночными вылазками в степь, значит на этой дороге редко показываются люди.
Тыху ничего не ответил. Но человеческий голос вернул его к действительности и успокоил. Облегченно вздохнув, он уселся свободнее.
Друзья провели всю ночь на опушке поляны. На рассвете они начали свою необыкновенную охоту. Тот, кого они выслеживали, был куда опаснее самого страшного зверя: это был человек, превратившийся в хищника, и это был зверь, который в совершенстве владел оружием и без промаха бил в цель, которую глаз едва мог посадить на мушку.