Однако Доготлуко и восторг друзей и затаенную выжидательную ненависть недругов встречал безразлично. На него с новой силой навалилась тяжесть безутешной скорби об утрате друга. Ликвидация преступника, который, как он был убежден, являлся главным исполнителем кровавого замысла врагов, дала ему некоторое удовлетворение, но не принесла утешения. И более того, — мысль о беспощадной мести этим извергам раньше несколько облегчала невыносимую боль утраты. А теперь отсутствовало даже и это спасительное утешение. Перед ним уже не было больше явственного врага, враг был скрытый, прячущий звериное лицо под маской благообразия, вонзающий хищный взгляд из щели в спину ему, Доготлуко, и другим активистам…
Спустя два дня до аула дошла весть: «Дархок по пути в Краснодар, куда его отправляли под конвоем, сбежал».
Ликвидированная, казалось, опасность расправы бандита снова нависла над комсомольцами аула Шеджерий. Тревога за жизнь каждого активиста в ауле с новой силой захватила Доготлуко и вырвала его из оцепенения. Он поднял всех комсомольцев и весь актив. И когда решил, теперь уже твердо, поехать в Краснодар в отдел ОГПУ, его вызвали в район.
Уполномоченный ОГПУ по борьбе с бандитизмом встретил Доготлуко совсем не так, как начальник угрозыска.
— Садитесь, товарищ Доготлуко, — просто и тепло сказал он, поднимая глаза от бумаги.
У него было светлое, открытое лицо и умные, проницательные, очень усталые глаза, в которых отражалась подчиняющая воля.
С первого же взгляда на уполномоченного Доготлуко проникся к нему доверием. Спокойно и откровенно рассказал ему все, как было. Поделился также и своими соображениями о предполагаемых сообщниках бандита в их ауле, о найденных путах. В конце он высказал беспокоившее его недоверие к начальнику районного угрозыска.
Это сообщение не произвело на уполномоченного ожидаемого впечатления.
— Об этом вы никому не говорили? — только спросил он, несколько понизив голос.
— Нет, никому не говорил.
— Пока не надо говорить… — уполномоченный некоторое время помолчал, уставившись глазами в лежащую перед ним бумагу, и, как бы продолжая думать о другом, более занимавшем его, прибавил тихо:
— И о путах пока не говорите никому, лучше присматривайтесь к подозрительным людям. Маузер бандита — ваш. Соответствующий документ и грамоту я вышлю вам, когда вернусь в Краснодар.
Доготлуко вышел от уполномоченного с ощущением необыкновенной радости жизни и воли к борьбе. Человек резких к властных порывов души, он не знал рассудочной меры в своих симпатиях и антипатиях. Симпатия его честной прямой натуры легко переходила в любовь, равно как и антипатия — в ненависть. Он легко воспринимал влияние того, кого признавало его сердце. Сейчас он находился всецело под обаянием только что покинутого им уполномоченного, его человеческой чуткости, силы его ума и сердца, его способности работать так, чтобы сохранять ясность мысли и непреклонность воли при непомерной нагрузке. Это были именно те черты человека-большевика, к которым безотчетно тянулся и сам Доготлуко. И теперь, идя по улице, погруженный в себя, не видя ничего вокруг, Доготлуко мысленно оценивал свою работу. Собственные методы работы представились ему крикливыми и надрывными.
«Провел одно собрание и уже истощился. Больше шуму, чем результатов…» — искренне бичевал он самого себя…
Спустя неделю в ауле услышали, что Дархока поймали на каком-то хуторе, в другом районе. И вслед за этим пришла весть об аресте ряда работников райугрозыска во главе с начальником.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Нафисет не заметила, с чего и как это началось. Из компании молодых людей, собиравшихся у Куляц, с некоторых пор выделился один парень, по имени Амзан: он стал наиболее частым посетителем девичьей Устаноковых.
Вскоре Амзан начал отбиваться от общей компании молодежи. Нафисет показалось даже, что он сознательно старается приходить к ним именно в тот час, когда у Куляц никого нет.
Это был один из наиболее антипатичных Нафисет молодых людей — небольшого роста, смуглый, смазливый парень с крошечным, заостренным носиком и пухлым чувственным ртом. Его несмыкающиеся красивые жаркие губы словно постоянно молят о ласке. И в глазах, — когда они обращены к девушке, — появляется затуманенное отражение той же неприкрытой липкой, чувственной нежности. Все манеры и движения его насыщены щекотно-нервным кокетством. Свою маленькую каракулевую шапочку он носит набекрень, с той особой фатоватостью, которая противна была Нафисет.