Нафисет питала неизъяснимую неприязнь к таким людям; против них пылко восставала вся ее юная строгость. Она не взлюбила Амзана с их первой встречи.
Зато сердца большинства девиц аула таяли под греховным взглядом Амзана. Вне девичьего общества Амзан становился бесцветен, некрасноречив, безразличен ко всему, — он словно увядал. Но в присутствии девушек тайный огонек чародея зажигался в нем и начинал чадить приторно-сладким, дурманящим потоком нежной, бессмысленной болтовни.
Мужчины-адыге, в большинстве своем — даже и после революции, сохранили к женщине отношение рабовладельца к рабыне: они пыжились перед женщиной в своем мужском гоноре, подбоченивались, выставляя острые локти, как знак сугубой мужественности, стеснялись, согласно законам адата, выказать нежность. Вся сила обаяния Амзана объяснялась как раз тем, что он изливал на девушку потоки откровенной нежности и ухитрялся находить достаточно слов ласки и любви в адыгейском лексиконе, особенно скупом на эти понятия, — он давал девушкам иллюзию равенства в любви…
Амзан был единственным сыном бедных родителей. Но, отдавшись целиком своим увлечениям, он не проявлял никакого рвения к работе и слыл в ауле безнадежно нерадивым бездельником.
Практичные матери, имевшие взрослых дочерей, всем сердцем ненавидели Амзана, боясь, как бы судьба не навязала его в зятья. Они страшились одного появления Амзана в их доме и называли его не иначе как «голоротый выродок».
Нафисет тяготилась тем, что Амзан заладил ходить к ним в дом. Оставлять Куляц одну было неудобно, но выстаивать перед ними все те бесконечные часы, которые они склонны были сидеть, было тоже невмоготу.
Зато сама Куляц не проявляла никаких признаков неудовольствия частыми посещениями Амзана. При Амзане она теряла шутливую колкость острословия, — обычное свое оружие против надоедливых парней, — ее звонкий голосок бессильно слабел, и вся она безвольно сникала, как опаленный зноем лепесток.
Постепенно у них появилась привычка сидеть в сладостном томлении, не замечая времени. Они еще не решались сказать друг другу то, что лежало у них на сердце, и лишь для того, чтобы избежать неудобного молчания, перебрасывались незначительными словами, смысл которых даже не доходил до их сознания, — прислушивались они только к голосу своих сердец. Когда глаза их встречались, Куляц с замиранием сердца выдерживала взгляд лишь несколько секунд, а затем, слабея, опускала голову и сидела притихшая, безвольно-покорная.
Нафисет, стоя в положенном ей углу, переминалась с ноги на ногу и негодовала в душе. Сердце ее не сочувствовало влюбленным. Смешным и нелепым казалось Нафисет все их томление. Не выдержав, она часто выходила и вновь возвращалась, — а они сидели все так же неподвижно. Иногда, неожиданно вернувшись в комнату, она видела трепетное прикосновение рук влюбленных, испуганно отдергивающихся при ее появлении.
Куляц оставила все занятия, которые интересовали ее раньше, забросила и свои любимые рукоделья. Если иногда и бралась за шитье, то через минуту роняла его в мечтательном полузабытьи. Выходя из дому, часто обвивала руками столб карниза и застывала, уставившись вдаль невидящими глазами. У нее происходили частые смены настроения без всякой видимой причины: то она грустно увядала, то озарялась рассеянной и светлой улыбкой, то находили на нее порывы безудержного веселья, и тогда она начинала донимать младшую сестру шаловливой игрой и горячими ласками.
Смутно догадываясь, что ласки эти идут не от прилива нежных сестриных чувств, Нафисет осуждала сестру и сурово отталкивала ее от себя. В самой Нафисет еще неосознанно зрел дух протеста против сил адата и даже против чар любви, которые могли бы угрожать ее мечте о воле.
По поведению сестры Нафисет легко узнавала день, когда придет Амзан. Куляц, охваченная нервной лихорадкой, не находила себе места, беспрестанно подбегала к окну, несколько раз меняла платья, то и дело охорашивалась перед зеркалом и гневалась, когда Нафисет приставала к ней с просьбой помочь в домашней работе.
С того времени, как Амзан стал ходить в их, дом, Хымсад потеряла покой. Точно старая индюшка, завидевшая в небе тень орла, она сторожко следила за врагом. В дни прихода Амзана она начинала нервничать, роняла посуду из рук, делалась неприступно сурова и вспыльчива, чаще обрушивалась на Нафисет, незаслуженно вымещая на ней тревогу, терзавшую ее сердце, и свое недовольство старшей дочерью. Так выражала она свое горе матери, которая почуяла опасность, угрожавшую разрушить все лучезарные дворцы, построенные ею в мечтах для своей любимой старшенькой.