Через мгновение мать позабыла и о хлебе и о Нафисет, притихла и, во внезапно осенившей ее грозной решимости, начала деловито спускать засученные рукава.
Ни слова более не сказав и не взглянув на Нафисет, она покинула дом и вышла со двора.
Хымсад пошла к соседям, вызвала их парня и со зловещим спокойствием попросила его передать Амзану, чтобы с сегодняшнего дня он прекратил свои посещения их дома. Потом она повернулась и пошла домой. Но на обратном пути она пожалела о том, что сказала соседскому парню, — вдруг он догадается о ее позоре! Эта непоправимая опрометчивость повергла ее в еще большее горе. Вернувшись в дом, она еще яростнее набросилась на Нафисет, которая все еще возилась со сковородой в очаге.
Постепенно Нафисет поняла, что с матерью не стряслось никакой болезни, и тревога за ее здоровье сменилась обидой за незаслуженные нападки. Надув губы, Нафисет ушла в девичью. Но там она застала еще менее радостную картину: Куляц лежала ниц на кровати и судорожно сотрясалась от приглушенных рыданий.
— Что с тобой стряслось? — спросила Нафисет.
Ответа не последовало.
ГЛАВА ВТОРАЯ
С этого дня Куляц серьезно заболела. Притихшая и беспомощная, она то дрожала от озноба, то металась в жару, отказывалась от пищи и не только ни с кем не разговаривала, но даже и не желала ни на кого взглянуть.
Мать, охваченная тревогой за жизнь любимой дочери, позабыла о своем гневе и ходила молчаливая, сумрачно пряча тревожную озабоченность в глазах. Однако она ни разу не зашла проведать дочь.
Нафисет порядком измучилась в эти дни. Она металась между больной сестрой и матерью. Мать теперь уже не могла скрывать под напускной неприступной строгостью своей тоскливой тревоги за дочь. Она то и дело звала Нафисет, с деланной небрежностью справлялась, как ведет себя больная, ворчала, когда Нафисет приносила от больной нетронутую еду. Все, что делала Нафисет, не успокаивало мать, она придиралась к ней, упрекала ее, материнское сердце металось и не находило покоя. Прямодушная Нафисет принимала всерьез всю внешне непримиримую твердокаменность матери по отношению к Куляц и изводилась мыслью, что разлад этот — навеки.
Но вот однажды вечером Куляц присела на кровати, — исхудавшая, без кровинки в лице, грустно-надломленная. Сердце у Нафисет сжалось от боли. Она пошла к матери и молча притащила ее в девичью. Увидя мать, Куляц прикрылась одеялом и залилась слезами.
Так произошло примирение.
Куляц поднялась с постели, но, казалось, болезнь исподволь продолжала глодать ее. В доме больше не слышно было ни ее беспечного смеха, ни ее звонких девичьих песен. Она перестала даже играть на гармонике. Впрочем, она часто доставала гармонику и, изнеможенно положив на нее голову, извлекала тихие и грустные обрывки каких-то мелодий. По ночам ее мучили бредовые сны, и в ее бессвязном бормотании испуганная Нафисет часто улавливала имя Амзана.
У Куляц притупился всякий интерес к жизни, она стала безразлична к людям. Молодежь попрежнему навещала ее, теперь — как больную, но, видя безразлично-вялую холодность Куляц, теперь уже не засиживалась. Даже для тех, с которыми раньше Куляц особенно любила плести нескончаемый цветистый узор лукавой шутки, теперь не находилось у нее ни одного теплого слова.
Заходил и Доготлуко, попрежнему мимоходом. Но и он не мог вызвать у Куляц прежнего духа противоречия, да и сам Доготлуко, видя состояние Куляц, не решался задевать ее.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды в девичью Устаноковых не зашла одна из соседок — молодая вдовушка. Вдовушка эта не бывала раньше в доме Устаноковых. Неожиданный свой приход она объяснила тем, что заскучала и решила зайти и послушать игру Куляц на гармонике. Хымсад обрадовалась приходу вдовушки, надеясь, что она хоть немного развеет грусть дочери. Мать радушно приняла гостью и, оставив вечные свои хлопоты по дому, даже приняла участие в общей беседе. Наконец Хымсад покинула девичью и позвала с собой Нафисет.
Вскоре мать и Нафисет услышали звуки гармоники. Но Куляц играла вяло, гармоника то и дело замолкала.
Вдовушка пробыла недолго. Но она словно вдохнула животворную струю в душу больной девушки, — Куляц начала оживать.
Вдовушка стала часто приходить в девичью. Куляц прониклась к новой своей подруге самыми нежными чувствами, скучала без нее, встречала ее с радостным жаром. Нафисет замечала, что они старались остаться вдвоем и что у них были какие-то тайные разговоры, которые они обрывали при ее появлении.
Нафисет не любопытствовала и не старалась проникнуть в их тайну, но догадывалась, что эта внезапная дружба Куляц с соседской вдовушкой и нескончаемая нить их уединенных разговоров связаны все с тем же Амзаном.