Книга, наконец, была закончена, и Куляц еще долго находилась под живым впечатлением услышанного. Словно не в силах выпутаться из клубка совершенно новых понятий и представлений, которые подняла книга в ее душе, она ходила притихшая и задумчивая.
Нафисет пыталась объяснить ей, что у русской героини книги, несмотря на ее ум, на ее страстный порыв к светлой жизни, не было тогда никакого выхода, кроме гибели или покорности деспотизму обычаев, которые были направлены против женщины. И что теперь, при Советской власти, женщина может всего добиться, пожелай только она сама. Но этот зов младшей сестры не нашел отклика в душе Куляц. Она не возражала, рассеянно соглашалась, однако не выказывала никаких признаков того страстного порыва к борьбе за свое счастье, который так хотела вызвать в ней Нафисет. Похоже было, что Куляц сделала какой-то свой вывод из услышанного и, затаив его, сосредоточенно выращивала решение в глубине отчаявшегося сердца.
Несомненно было то, что после чтения и разговоров сестры сблизились.
Прошло около месяца. Однажды к Устаноковым, как обычно, забежала соседская вдовушка и тайно пошепталась с Куляц.
С того же часа у Куляц возобновилась ее любовная горячка. Она то ежилась в нервном ознобе и, бледная, беспокойно бродила по комнате, то, с загоревшимися, как в жару, глазами и густым румянцем на щеках, начинала перебирать свои вещи в сундучке, воровато оглядываясь на дверь. Она стала пуглива, словно затаила какое-то преступное намерение. Когда Нафисет, заходя в девичью, отворяла дверь, Куляц с испугом захлопывала крышку своего сундучка.
— Что с тобою еще случилось? — изумленно спрашивала Нафисет.
— Ничего не случилось… Давно забросила свои вещи, вот и привожу в порядок, — отвечала Куляц с напускным равнодушием. Но Нафисет чувствовала, что Куляц утаивает что-то и колеблется — сказать или не сказать? При установившейся в последнее время доверчивой близости это новое отчуждение сестры повергло Нафисет в недоумение и обидело ее. Но она не сказала ни слова…
Как-то вечером Куляц почувствовала лихорадочный озноб и слегла, укутавшись в теплую шаль матери.
Когда Нафисет принесла лампу, Куляц попросила не зажигать. В сумеречной комнате установилось тягостное молчание, насыщенное тревогой. Вдруг голос Куляц, ломкий от озноба, нарушил эту тишину.
— Нафисет… — позвала она.
— Что такое?
— Подойди ко мне.
Нафисет подошла и в тревоге положила руку на плечо сестры.
— Пойди, проверь, нет ли кого там, за дверью, — прошептала Куляц, стуча зубами.
Когда Нафисет, исполнив ее просьбу, вернулась, Куляц схватила ее руку и притянула ближе к себе.
— Не пугайся, нагнись ко мне, — начала Куляц дрожащим шепотом. — Моя милая сестренка, за все время, что мы прожили с тобой под крышей родителей, только в последний месяц я ощутила сладость твоей души. Жалко, что этого не случилось раньше, — тогда, может быть, иначе повернулся бы мой жизненный путь. Но теперь уже поздно… — она запнулась. — Есть ли у тебя хоть малейшая готовность помочь мне? Я прошу только об одном: о чем бы ты ни догадалась в эту ночь, ничего не говори. И если не будешь спать, когда совершится то, о чем я говорю, — ты притворись спящей…
— Что ты вздумала? — спросила со страхом Нафисет.
— Я выхожу замуж за Амзана…
— А наши знают об этом?
— Нет, не знают. Если бы знали, разве они допустили бы! Так вот, умоляю тебя, ничего не говори, притворяйся, что ничего не знаешь и ничего не замечаешь. Помоги напоследок!
В эту ночь Куляц бежала с Амзаном. Она избрала старый, давно изведанный черкешенками путь, которым они спасали от произвола адата единственную их радость жизни — мечту о любви. Когда Куляц уходила, захватив приготовленный с таким страхом сундучок, Нафисет не спала. Куляц крепко обняла ее и, вся дрожа, поспешила на вторичный крик совы, раздавшийся за скотным сараем…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
После того как вышла замуж Куляц, Нафисет неожиданно для себя оказалась на положении девицы на выданьи. В гостеприимно распахнутые двери девичьей Устаноковых снова повалили аульские парни, ищущие невесту.
На первый взгляд трудно было бы назвать Нафисет красавицей. В чертах ее лица можно было подметить много по-детски трогательных несообразностей. Туповатый, короткий носик никак не гармонировал с классическими взмахами бровей. В свою очередь, брови вовсе не соответствовали детско-круглому овалу лица. А черные глаза, оправленные пухленькими веками с длинными ресницами, созданные, казалось, для того, чтобы излучать солнечную улыбку и чистую, мягкосердечную нежность, кололи неприступной строгостью умного взгляда.