Они приходили, когда им вздумается, нисколько не считаясь с тем, каким делом она занята и желает ли их принять. Они даже поднимали ее с постели, если она уже легла спать, ибо девушка должна безропотно и радушно встречать посетителей в любой час, и они иногда намеренно появлялись в неурочное время, чтобы проверить ее пригодность стать хорошей, терпеливой, не сетующей ни на что женой.
Но стоит девушке решиться на малейшее невнимание к ним, — злая молва пойдет по аулу: таков обычай.
Нафисет стояла перед ними, точно связанная, бесправная, беспомощная. Она не смела высказать своих желаний и своего мнения. Они были словно помешанные, с которыми можно говорить лишь в свете их ложных представлений, иначе наступит буйство. Нафисет знала наиболее уязвимое место в их ограниченном сознании — это их мужское самолюбие, и все ее заботы были направлены на то, чтобы не задеть его. Скромно и уклончиво отвечая на их жениховские притязания, она осторожно пыталась перевести разговор на другие темы. Это ей удавалось, когда в компании преобладало новое поколение молодежи, которое, как и сама Нафисет, чутко ловило зов новой жизни и тянулось к знанию. Незаметно она уводила их от развязных попыток просветиться в ухажорском искусстве и увлекала в иную сторону их юную любознательность. Постепенно разряжалась обстановка напряженной неловкости, отодвигались в сторону жениховские помыслы и беседа принимала дружеский характер. На столе появлялись книги, и ребята, позабыв о том, что она — девушка, с захватывающим интересом слушали ее рассказы.
Но когда в компании преобладали «тыквоголовые», Нафисет часто приходилось раскаиваться в своих попытках. Те считали глупостью все, что не укладывалось в их привычные понятия, и они умолкали, осуждая Нафисет. «Девочка не имеет представления о том, что такое адыгейские обычаи, и не понимает, что мы пришли сюда не для того, чтобы слушать проповеди девушки-эфенди…» — надменно говорили они потом в ауле. Их медоточивые тирады неловко прерывались, они просиживали еще некоторое время в тягостном молчании и, как бы сожалея о том, что девушка тронута умом, уходили, унося в душе обиду и возмущение.
Так постепенно в отношениях своих к Нафисет аульская молодежь расслоилась на две группы. К одной группе принадлежала молодежь, в сознании которой уже бродили новые идеи. Эти оценили обаяние необычного облика девушки. По инициативе вездесущего Тыхуцука и других комсомольцев вокруг нее образовался небольшой кружок для чтения книг.
Другая группа — «тыквоголовые» — постепенно отходила в сторону.
Но один «искатель» упорно не оставлял Нафисет. Это был Измаил. Он изредка заходил и при Куляц. Всячески избегая возможности оказаться в числе поклонников Куляц, он и тогда предпочитал общество Нафисет. Заходил он обычно как бы случайно, мимоходом и, снисходительно позабавившись шуткой с Нафисет, удалялся, не засиживаясь. Похоже было на то, что этот солидный мужчина стал питать чувство чистой дружбы к юной девушке. Ему как бы доставляло удовольствие поворошить грубовато-ласковой шуткой юную душу Нафисет, — и только. Во всяком случае, Измаилу удалось придать благовидный характер своим посещениям дома Устаноковых и своему ухаживанию за Нафисет.
Незаметно для себя Нафисет привыкла к этой своеобразной дружбе. Ее привычная настороженная враждебность к мужчинам не устояла перед обаянием искусно разыгрываемой, непринужденно-шутливой приветливости. С юной готовностью потренироваться в находчивости ума она охотно принимала вызов Измаила в шуточных поединках и постепенно стала проникаться признательностью к нему за его снисхождение к ней в этой игре. Лицо, озаренное доброжелательной улыбкой, было для Нафисет такой же редкой радостью, как и яркий просвет неба в пасмурный день. Это было понятно: почти все окружающие ее люди придерживались духа суровых традиций. В старании придать себе большую солидность, они всегда были неприступно подтянуты, привет и улыбку отпускали по строгим нормам дозволенного.
Нафисет стала чувствовать такую же чисто детскую привязанность к Измаилу, какую питала и к Халяхо за его добродушную стариковскую ласку. Посещения Измаила даже стали ей желанными.
Но она все еще хранила некоторую недоверчивую сдержанность, старалась в своей ответной шутке не переступать грани почтительности к старшему. Иногда она сама становилась в положение старшей, силилась подавить распирающий ее смех и отмахивалась от искушения позабавиться. Но в конце концов ее строго стиснутые губы невольно размыкались… и она хохотала от души.