Доготлуко чуть помолчал и затем с горечью добавил:
— Девушку мы отбили… Измаил хотя и скрылся, а суда не избежит. Но дело сейчас не в этом… Разве можно поверить, что в ауле никто не видел, как Измаил и Лыхуж похитили девушку? Разве можно поверить, что никто не знал, куда они ее спрятали? Нет, кое-кто был свидетелем злого дела, но только промолчал. Что же получается? Классовый враг распоясался, а мы молчим, боясь прослыть «доносчиками». Вот это меня и печалит, товарищи!..
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Утром в ауле только и разговоров было, что о похищении Нафисет. Большинство негодовало и возмущалось. Многие жалели, что Измаилу удалось сбежать. Обычное и заурядное в прошлом явление — похищение девушки — казалось теперь жителям аула диким поступком.
Но были и такие люди, которые решались защищать Измаила. Они говорили: «Кому теперь нужна девушка, которая чуть ли не целую ночь провела с похитителем. Надо было взяться за это дело старикам, они бы все дело уладили, и шум кончился бы доброй свадьбой… А этот приезжий гость!.. Говорят, он ученый человек, а ведет себя, как последний шалопай!. Если он ухаживает за девушкой и она ему нравится, так нельзя же из-за этого нарушать обычаи. Пусть же он теперь не посчитается с тем, что девушку опозорили, и пусть женится на ней!..»
С этими толками и пересудами, которыми был полон аул, Доготлуко и Мхамет рано поутру пришли к Биболэту. Они встревожили его своими рассказами, и он предложил им всем вместе немедленно отправиться к Нафисет.
На поросшей травой обширной усадьбе Куляц их никто не встретил: Амзана, повидимому, не было дома, и Мхамет, взяв на себя роль хозяина, ввел друзей в маленькую халупку.
Внутренность халупки поразила Биболэта бедным своим убранством. Изрядную часть комнаты занимала кровать, на которой громоздились пышно взбитые подушки. На столе высились сундучки и коробочки, а поверх них была расставлена стеклянная посуда. Среди посуды, на самом почетном месте, красовались женские туфли в новых галошах.
Напряженное молчание стояло в комнате. Все трое с тревогой ожидали Нафисет. Каждый на свой лад обдумывал одну и ту же трудную задачу: как помочь Нафисет, чтобы она не надломилась под тяжестью свалившейся на нее беды. Ожидание казалось бесконечным. Но вот за дверью послышался шорох чувяк. Биболэт весь так и потянулся к двери. Но в комнату вошла не Нафисет, а Куляц. Биболэт посмотрел на нее с изумлением: ни малейшего следа не осталось от былой ее привлекательности, словно красота была лишь девичьим нарядом и, став женщиной, Куляц сняла ее и превратилась в серенькую, бледненькую, обычную невестку адыгейского дома. Она пуще прежнего жеманилась. Но эта жеманность, украшавшая ее раньше, теперь делала ее еще более жалкой. Куляц старалась изобразить на лице приветливую улыбку, однако в углах губ таилась горечь… горечь на веки похороненных девичьих мечтаний и надежд.
В другое время такое внезапное превращение заставило бы Биболэта задуматься, но сейчас ему было не до Куляц.
Он внимательно присматривался к Куляц, пытаясь узнать по ее лицу, не случилось ли еще чего-нибудь с Нафисет.
Мхамет и Доготлуко завязали беседу с Куляц. Биболэт все время поглядывал на дверь, оставшуюся приоткрытой. И он первый заметил появление Нафисет.
Она на одно мгновение приостановилась у порога, точно перешагнуть его было ей невыразимо тяжело. Затем, решившись, резко вскинула голову и двинулась вперед. Их взгляды встретились.
У Нафисет был такой вид, точно она лишь недавно пережила смерть самого дорогого человека. Глаза ее выражали сосредоточенное горе, тоскливую обиду и укор ему, Биболэту. Но этот взгляд, врасплох перехваченный Биболэтом и неприкрыто выражавший ее переживания, длился лишь мгновение: лицо Нафисет сразу подернулось холодком отчуждения, и она, молча поздоровавшись со всеми, отступила к изголовью кровати.
Разговор Мхамета и Доготлуко с Куляц оборвался.
— Вы посидите, — произнесла Куляц и поспешно удалилась.