– Так-так, смотрю ты уже очнулась. Значит можно начинать. – Подходя ближе проговорил мужчина, ставя принесённую коробку с пробирками на стеллаж рядом.
– Кто вы такой? Зачем я вам нужна? Что вы собираетесь делать? – В панике проговорила Наири, едва сдерживая подступающие слёзы.
– Моё имя Лонер. Забудь обо всём, что было с тобой раньше. Теперь ты мой подопытный и отныне твое имя - это номер 56-Ф.
– Отпустите, я ничего вам не сделала.
– Ты нет, но твой отец задолжал деньги. И поскольку отдать он их не мог, то продал тебя мне за кругленькую сумму.
– Нет, он не мог так сделать. Вы врёте. – Девочка не могла поверить, отец был способен на многое, но не на такое.
– Хочешь верь, хочешь нет. Но с этого момента твоя жизнь будет проходить здесь. А теперь мы проверим насколько сильный твой организм.
Подойдя к стеллажу с инструментами и множеством разных пробирок, он взял несколько из них и подобрав нужный шприц, с лёгким, едва слышным щелчком снял колпачок с иглы и набрал содержимое. Холодный, безразличный с каплей интереса взгляд скользнул по её лицу, застывшему в маске немого ужаса. Наири замерла, её сердце бешено заколотилось. Она попыталась отдернуть руку, но ремни впились в кожу, а её собственное тело предательски не слушалось, парализованное страхом.
– Нет, не надо. – Наири умоляла учёного этого не дать, но ток как будто не слышал её мольбы.
Лонер подошёл к кушетке и его тень накрыла девочку. Наири зажмурилась, сжав зубы, чувствуя, как по её щекам катятся предательские слёзы. Его пальцы, холодные в тонких латексных перчатках, легли на её кожу чуть выше места, где была введена игла капельницы. Прикосновение было профессиональным, быстрым, безжалостным. После последовал короткий, жгучий укол. Как только весь препарат был введён, мужчина отошёл к столу и сделал несколько каких-то записей в тетради.
– А теперь посмотрим, что из тебя получится. Препарат запустит в твоём организме определённые мутации и подействует в течении пяти - десяти минут. – Сообщив это, Лонер продолжал что-то записывать, особо не обращая внимания на девочку.
Слёзы текли по вискам Наири ручьями, горячие и солёные, впитываясь в ткань кушетки под головой. Они были беззвучными, отчаянными - плачем не только от физической боли, а и от непоправимого предательства. Её сознание, затуманенное препаратом, цеплялось за одну и ту же невыносимую мысль, как за раскалённое железо: "Отец. Он продал её. Собственноручно отдал чужим людям, как вещь, как скот, в обмен на своё жалкое благополучие и випивку".
Эта мысль разрывала душу на части. В памяти всплывало его лицо – не то, опухшее и злое от пьянства, а старое, доброе, каким оно было до того, как горе его сломало. Он катал её на плечах, учил завязывать шнурки, чинил её сломанную куклу... Как этот человек мог стать тем, кто торгует собственными детьми? И тут, словно ледяной нож, вонзилась новая, ещё более страшная догадка - "Алита". Сердце Наири сжалось в ледяных тисках паники. Если он продал её, одну дочь, то что помешает ему сделать то же самое с Алитой? Ведь долгов у него было много. А один «успешный» поступок открывает дорогу второму.
В воображении с мучительной ясностью возник образ сестры: её тёмные, испуганные глаза, её хрупкие плечи. Её могут схватить, точно так же, могут привести в такое же холодное место, могут привязать к такой же кушетке. И Наири не сможет её защитить. Она не сможет даже предупредить. Это осознание было хуже любых ремней и игл с препаратами. Чувство полного бессилия, смешанное с леденящим страхом за единственного близкого человека, заставило её беззвучно кричать внутри. Её слёзы текли уже не только о себе, но и о сестре, о их разорванной навсегда жизни, о том тёмном будущем, которое теперь ждало их обеих. Она плакала о потере всего, что было дорого, и о том, что не смогла ничего изменить.
Через несколько минут Наири стала чувствовать, как лёгкая тошнота подкатила к горлу, а в ушах зазвенело. Затем она перестала ощущать своё тело. Плотные кожаные ремни на запястьях и лодыжках вдруг перестали давить. Тонкая игла капельницы растворилась в ощущении всепоглощающего жара. Вес собственного тела испарился - она больше не чувствовала жесткой поверхности кушетки под спиной. Воздух в комнате стал густым, сиропообразным, раскаленным до предела. Каждый вдох обжигал легкие, не принося облегчения. Ей казалось, что она дышит не воздухом, а расплавленным стеклом. Яркий свет ламп над головой померк, растворившись в испаренах, поднимающихся от её собственной кожи. Мышцы расслабились, веки, тяжелые, как свинцовые ставни, медленно и неотвратимо закрылись. Но в её внутреннем мире внезапно всё стало охвачено огнем. Под сомкнутыми веками развернулась картина ослепительной яркости. Она не видела её глазами, а лишь чувствовала каждой клеткой. Кости горели белым пламенем, кровь кипела и испарялась, чтобы тут же возродиться вновь. Это была агония и экстаз, боль и сила, сплавленные в одно целое. Её последней мыслью было осознание полной, абсолютной потери контроля над своим телом и своей судьбой.