Помимо Жангира, ставшего её первым хозяином в таверне, вскоре появилась вторая тень, нависшая над её существованием. Ею оказался Эхет - давнишний друг Жангира. Где Жангир видел в Наири диковинный актив и способ привлечения клиентов, Эхет разглядел нечто иное - идеальный объект для своих мрачных экспериментов. Он был не просто любителем поиграть; его одержимость граничила с болезненным любопытством. Его интересовали не абстрактные способности, а пределы её физиологии, цена её боли и механизм работы её тела.
Его визиты стали ужасающим ритуалом. С насмешливой ухмылкой, не скрывая удовольствия, он методично «проверял на прочность» её сущность. Сначала это был хлыст – его свих разрезал воздух, оставляя на коже багровые полосы, которые тут же начинали стягиваться, и Эхет с холодным интересом засекал время, наблюдая, как исчезает след от удара. Но этого ему скоро стало мало. В ход пошел нож - холодная сталь, вонзалась в плечо или бедро с хирургической точностью, чтобы оценить глубину и скорость заживления плоти. Апогеем его жестокого любопытства стало «перерождение» - тестирование способности организма восстановиться после повреждений, граничащих со смертельными. Каждая такая сессия была для Наири адом молчаливого страдания, где её тело, было лишь объектом для бесстрастного и жестокого изучения, а Эхет - беспристрастным и жестоким ученым в руках которого были лишь орудия пыток.
Открытие о невосприимчивости Наири к огню произошло почти случайно, но стало для Эхета ключом к новой, изощренной жестокости. Однажды в таверне вспыхнула пьяная потасовка, и опрокинутая лампа выплеснула горящее масло прямо на руку девочки. Эхет, наблюдавший за этим, уже приготовился фиксировать время заживления страшных ожогов, но замер в изумлении: пламя лизало её кожу, не оставляя ни красноты, ни пузырей, ни даже копоти. Она лишь смотрела на огонь с холодным, отрешенным любопытством, словно это была, струя воды. Это наблюдение перевернуло всё его понимание её природы. Если огонь - не враг, а лишь безразличный элемент, то всё остальное - сталь, тупой удар, яд, холод - были теми самыми инструментами, что могли причинить настоящую боль и оставлять подлинные раны. Это не обескуражило Эхета, а наоборот, разожгло в нём азарт охотника, нашедшего у своей дичи единственную уязвимость.
Но самым фантастическим для него был даже не сам механизм регенерации, а феномен перерождения. Он быстро понял, что её тело после критических повреждений не просто заживало - оно могло откатиться к предыдущему «сохранению». Однажды, доведя эксперимент до крайности, он стал свидетелем того, как изувеченное тело взрослой девушки стало сжиматься, кости - укорачиваться, черты лица - смягчаться, пока перед ним не стоял не её призрачный силуэт, а живой, дышащий ребёнок. И в глазах этого ребёнка горел всё тот же осознанный, немой ужас, ведь её память оставалась кристально чистой, неповреждённой.
Именно это и доводило Эхета до восторга. Он калечил не безликий кусок плоти, который можно стереть и перезаписать. Он мучил личность, душу, которая помнила каждую секунду агонии, каждый удар хлыста, каждый укол ножа, каждый раз, когда её жизнь угасала и начиналась заново. Он мог стереть её тело до состояния невинного ребёнка, но не мог тронуть накопленный ею кошмар. Это была идеальная жертва: бессмертная в своей памяти и смертная в своей плоти.
Наири оставалось только молча терпеть все издевательства мужчины, закупоренная в клетке собственного бессмертия. Её покорность была выстрадана не от отсутствия ярости, а от полного понимания её тщетности. В порыве отчаяния, когда боль превышала все мыслимые трезвости, инстинкт самосохранения заставлял её сопротивляться. Она хватала первый попавшийся предмет до которого могла дотянуться, будь то осколок бутылки, брошенный нож или тяжелый кувшин и с тихим рывком обрушивала его на Эхета. Однажды она даже сумела пырнуть его тем же лезвием, что он только что использовал на ней, вонзив его ему в руку. В эти моменты мужчина отступал, перевязывая раны, но всегда возвращался вновь.