– Ну вот на сегодня закончили, можешь выйти погулять. – Проговорил Жангир, когда за ним закрылась дверь, отворяя клетку.
– Неужели, в честь чего такой подарок, у нас какой–то праздник? – Не скрывая сарказма и раздражения, сказала Наири, вернувшись в человеческий облик.
– Хватить ёрничать, радуйся, что вообще выпустил из клетки.
– Ну тогда раз разрешили, то ухожу. – И не дожидаясь каких-либо ещё слов, девушка покинула комнату и отправилась на прогулку около таверны, стараясь не отходить далеко, помня про запрет в пятисот метров.
Всё остальное время, за вычетом этих редких, украденных у судьбы прогулок, её мир сузился до размеров комнаты. Комнаты, больше похожей на изящную клетку с позолотой - с мягким диваном, коврами, заглушающими шаги, и дверью, которая слишком часто оказывалась заперта. Её существование измерялось не днями и неделями, а сменой декораций для шоу и видом из окна. Окно было её единственным порталом в другой, свободный мир. Подперев подбородок ладонями, она могла часами смотреть вниз, на кипящую жизнью улицу. Наири видела, как спешат по своим делам люди, смеются дети, гоняются за мячом, как целуются влюбленные в тени деревьев. Она знала расписание торговцев, крики которых доносились сквозь стекло приглушенно, будто из другого измерения. Девушка наблюдала за сменой сезонов: как таял снег, как на деревьях распускались первые листочки, как они желтели и кружились в осеннем вихре. Она была зрителем в театре жизни, спектакль в котором шёл без её участия. Запертая птица в золотой клетке, способная лишь щёлкать клювом по стеклу, за которым простирался целый мир, не предназначенный для неё.
В тишине деревьев, под покровом сумерек, её мысли наконец-то освобождались и неизменно возвращались к сестре. Образ милой, беззаботной девочки, оставшейся там, в далёком доме, наедине с суровым отцом, был её светом и одновременно болью. Мысль о ней была тем топливом, что согревало её душу, заставляя снова и снова строить дерзкие, отчаянные планы. Побег. Она обдумывала его десятки раз, до мелочей. Через подвал, по крыше, смешавшись с толпой посетителей, спрятавшись в бочке с вином. Каждая схема была хитроумной, почти безупречной. Но каждая разбивалась об одно непреложное препятствие - холодное прикосновение металлического браслета, плотно обхватывающего её ногу. Этот браслет, сменивший, когда–то носимый ошейник, был не просто украшением или символом рабства. Он был магической тюрьмой, невидимой цепью, приковывавшей её к Жангиру.
Ключ от замка браслета он, конечно, держал при себе, и Наири не раз представляла, как ловко может его стащить. Но это было бы бесполезной победой. Даже вставив ключ в скважину, она не смогла бы его повернуть. Магия артефакта подчинялась только воле его хозяина. Снять браслет мог только Жангир, и в этом знании заключалась вся безысходность её положения. Она была птицей в клетке, дверь которой открывалась лишь извне, и страж её ключа не собирался быть снисходительным. После последней попытки побега, закончившейся унизительным провалом и суровым наказанием, в Наири что-то надломилось. Острый, жгучий порыв к свободе сменился тягучим, безнадежным смирением. Она поняла тщетность своих усилий - металлический браслет был не просто замком, он был символом её полной зависимости. И она перестала бороться. Вместо этого в её душе поселилось тихое, выжидательное спокойствие. Она стала просто ждать, хотя сама не знала, чего именно - чуда, перемен или, может быть, собственного конца.
И чтобы не сойти с ума в этом ожидании, чтобы не дать тоске и отчаянию поглотить себя целиком, она инстинктивно начала искать хоть какой-то лучик света в мраке своего заточения. Этим светом, этой отдушиной неожиданно стали танцы. Сначала это были просто механические движения, способ занять тело и хоть на миг отключить разум. Но постепенно, день за днем, танец перестал быть просто упражнением. В плавных изгибах тела, в отточенных па, в ритме, который отбивало её сердце, она обнаружила неведомую прежде свободу. Пусть её тело было заперто в четырех стенах, в танце её душа могла парить над сценой, уноситься прочь от таверны, туда, где не было ни решеток, ни браслетов, ни властного взгляда Жангира. Танец стал её тихим бунтом, её молитвой, её единственным по-настоящему своим миром, который никто не мог у нее отнять.
Глава 8
Терпеливо, по крупицам, как из руды добывают драгоценную сталь, Деймир и Рейвен собирали информацию. Источниками служили обрывки подслушанных в темных углах таверн разговоров, намеренно небрежные вопросы, заданные в сторону хозяев злачных мест, и шепот контрабандистов, чьи жизни висели на волоске. Из этого хаоса постепенно проступила четкая, почти мифическая деталь: раз в неделю, подобно милости небесной, одному из посетителей этого заведения дозволено было провести несколько часов с Наири. Эта привилегия была окутана ореолом тайны. Одни говорили, что избранного определял жребий, другие - что тому, кто предложит самую высокую цену или самую ценную информацию. Так или иначе, «день Наири» стал для них единственным лучом света в этом темном деле. Оставалось лишь ждать, затаившись в тени, чтобы не упустить этот шанс, ведь обратное значило, возможно, навсегда потерять нить, ведущую к Наири.