Но Наири не собиралась просто убегать.
– Гори! – Вырвалось у неё, и это было не просто слово, а крик, высвобождающий всю накопившуюся ярость. Из её раскрытых ладоней, вырвался сокрушительный поток ослепительного пламени. Он устремился к Эхету, ненасытный и яростный, вобрав в себя весь гнев девушки, всю унизительную боль от месяцев плена, каждый день страха и бессилия.
Но даже в этот миг ослепляющей мести её разум оставался холодным и расчетливым. Она не смотрела на мужчину, вместо этого ее взгляд, острый как лезвие, был прикован к области его груди, откуда торчал тот самым кинжал Рейвена. Она прекрасно знала цену прямому взгляду – он был дверью, через которую Эхет мог проникнуть в её волю, подчинить и сломать. Пламя с грохотом обрушилось на Эхета, опалив его дорогую одежду и заставив отшатнуться назад с шипящим звуком, в котором смешались ярость и неподдельная боль. Воздух мгновенно наполнился едким дымом и горьким запахом гари, затмив все остальные запахи таверны.
– Сука! – Проревел он, его голос был хриплым от ярости. Он пытался метаться взглядом, поймать её глаза, найти ту самую щель в ее броне. Но Наири была непоколебима. Её взгляд скользил мимо, и эта отстраненность злила его куда больше, чем сама боль от ожогов.
Пламя, рождённое гневом жар-птицы, уже не просто бушевало - оно охватывало весь дом, поглощало его. Это не был простой огонь, подчиняющийся лишь ветру и тяге; он был живым, мыслящим орудием её воли, яростным продолжением её души. Алые и золотые языки лизали стены, оставляя за собой почерневшие шрамы, пожирали занавески с ненасытным шелестом, вздымались к почерневшему потолку клубами удушливого, чёрного дыма. Доски под ногами трещали и коробились, не выдерживая огненного пламени, а сам воздух гудел низким, зловещим басом, словно гигантский зверь, пробуждающийся от многовекового сна.
Эхет кричал, но его голос тонул в рёве стихии. Он метался, пытаясь скрыться от всепроникающего жара, но огонь был повсюду. Извивался словно десятки огненных змей, которые не просто преследовали его, а предвосхищали его движения, с шипением отрезая все пути к отступлению. Огонь слушался свою хозяйку с яростной, безжалостной целеустремлённостью, сжигая на своём пути не только дерево и ткань, но и сам воздух, которым дышал его враг. И тогда раздался громовый треск - звук, который на мгновение заглушил даже вой пламени. Это был стон умирающего дома. Пол под ними дрогнул, затрещал по швам и начал проваливаться. Обугленные балки, измождённые собственным весом и неистовой яростью огня, больше не могли держать.
Как только Наири поняла, что мужчина полностью окружен всепоглощающим пламенем и не может выбраться из огненной ловушки, чувство долга и отравляющей мести внутри неё мгновенно угасло. Отступив в глубь комнаты, закрыла глаза и в следующее мгновение её человеческий облик растворился в ослепительном всполохе, который на миг затмил собой даже адское пламя вокруг, и девушка перевоплотилась в жар-птицу. С торжествующим криком, который пронзил грохот пожара подобно раскату грома, она ринулась вперед, вылетела в окно, разбив раскаленное стекло в миллионы осколков, и устремилась в объятия ночного неба, оставляя за собой длинный, искрящийся шлейф.
Внизу, в таверне, огонь, лишившийся сдерживающей воли хозяйки, продолжил свое дело с удвоенной, уже бессмысленной яростью. Он пожирал всё, что могло гореть, не разбирая друзей и врагов. Стены рушились одна за другой, балки с оглушительным грохотом обрушивались в подвал, увлекая за собой последние остатки прошлого. Вскоре крик Эхета, полный ужаса и ярости, окончательно стих, поглощенный всеобъемлющим ревом стихии. Теперь было слышно лишь грохот падающих конструкций и потрескивание пожираемого огнем здания - монотонный, неумолимый похоронный марш по тому, кто сам готовил столькие гибели.
Деймир и Рейвен стояли неподалёку, будто вросли в землю у самого края разверзшегося хаоса. Они были не просто свидетелями, а частью этого кошмара. Алая, живая пелена пожара плясала в их широко открытых глазах, выхватывая из темноты лица. Воздух, раскалённый и плотный, трещал и гудел, как разъярённый зверь, наполняя лёгкие едким коктейлем из гари, горящего дерева и сладковатого, тошнотворного запаха тлеющей обивки. Каждый новый выброс искр, целые фонтаны раскалённых брызг, взмывал в багровое ночное небо и заставлял толпу содрогаться в едином, немом ужасе.
И внезапно это огненное однообразие было нарушено. Пространство рядом с парнями озарилось новым, совсем иным светом - не слепым и разрушительным, а живым и пульсирующим. Из клубов чёрного, удушливого дыма, словно рождённая самим сердцем пламени, выпорхнула жар-птица. Её оперение было соткано из настоящего, переливающегося огня, где алые язычки сплетались с золотыми и оранжевыми всполохами. Свет, исходящий от неё, был ослепительно ярок, но парадоксально не обжигал - он согревал, как первое весеннее солнце. Сверкнув в задымлённом воздухе дивной кометой, она грациозно спустилась на обугленную землю и уселась поодаль от парней, сложив сияющие, словно витражные, крылья. В её глазах, похожих на расплавленное золото, читалась не просто тревога, а безмолвная скорбь за происходящее.