— Этим типом я займусь сам, — сказал Хорибэ. Его лицо было бледным от злости.
— Не злись. Все одно он первый на очереди.
— Кто сказал?
— Бригадир.
— А кто дежурит?
— Я.
— С кем?
— С ним.
— С кем "с ним"?
— Ну, с Накагавой.
— Его уже назначают?
— Надо ведь когда‑то начинать. Чем раньше, тем лучше.
— Это бригадир так сказал?
— Угу. Выпил тут как‑то и разговорился.
— Значит, точно.
— Я бы предпочёл с тобой, а не с Накагавой.
— А может, поменяешься со мной? У, паскуда. — Хорибэ опять поглядел на заключённого. Тот, сорвав травинку, покусывал её, высасывая сок.
— Не положено, — ответил я.
— Жаль.
Хорибэ вытер платком рукоять дубинки. Доносящийся издалека стрекот цикад сливался с шумом прибоя. Прозвенел звонок, оповещая о конце прогулки. Отдохнувшие охранники зашагали по песку в нашу сторону.
До казни того заключённого оставалось два дня. На свидание к нему никто не приходил, даже адвокат. Это было не совсем обычно.
Перед смертью все осуждённые сочиняют прощальные стихи и танка, но этот даже писать не умел.
Я, как обычно, стоял на своём посту, на втором этаже. Через полчаса заключённых должны были вести в баню, а потом моя смена кончалась. Напротив, сложив за спиной руки, неподвижно застыл Накагава. Сегодня было особенно жарко — даже не двигаясь, я весь обливался потом. Чтобы рубашка не прилипала к телу, я время от времени оттягивал ворот и дул себе за пазуху. Накагава, напряжённо вытянувшись, не делал ни одного движения. То и дело я поглядывал на дверь камеры того заключённого. Накагава, по–моему, тоже не сводил с неё глаз. На первом этаже кто‑то из охранников, гремя бутсами, прошёл по коридору, заглядывая в глазки камер. И заключённые, и охрана изнемогали от жары. Из какой‑то камеры послышался скрип кровати. Накагава шевельнулся, и мои мысли переключились на него.
Участвовать в проведении казни в паре с новичком мне было неохота. Каждый пустяк с ним может превратиться в целое ЧП. Это меня беспокоило. Ладно, ничего не попишешь, подумал я. Он ведь в первый раз. Неужели я когда-то был таким же? Да нет, я был поспокойней, так не трясся. Накагава тоже скоро разберётся, что к чему. А в чем, собственно, разберётся? В чем это таком я разобрался?.. Ни в чем я не разобрался. Просто привык, шкура задубела. И все-таки чем‑то я от Накагавы отличаюсь. Наверняка отличаюсь. Не может быть, чтобы я ничем не отличался от этого молокососа. Наверное, я все же понял нечто, что ему пока недоступно. Несомненно… Да что это со мной? Не все ли равно. Наплевать… Так или иначе, надо взять его с собой на рыбалку. Самое лучшее средство от нервов. Решено, берём Накагаву с собой.
Я стал прикидывать, что нужно будет завтра взять с собой — крючки, наживку, удочки и все такое. Время пролетело незаметно.
Прозвучал звонок, потом два длинных свистка. Охранники поправили форму и подтянулись. В камерах зашевелились заключённые. Накагава отправился вниз за банными принадлежностями. Я прошёлся вдоль по галерее мимо своих камер проверить, все ли встали. Тот заключённый сидел неподвижно, но не спал — обжёг меня злобным взглядом.
Раздался ещё один свисток. Охранники, загремев ключами, открыли двери камер. Стало шумно. Заключённые высыпали в коридор. Я закрыл двери, Накагава раздал всем банные принадлежности. Потом мы приступили к личному досмотру — Накагава с одного конца, я — с другого. Подумав, что не стоит оставлять того типа Накагаве, я заторопился, но все‑таки опоздал — молодой охранник уже ощупывал заключённого под мышками. У меня возникло недоброе предчувствие.
Голубой пакет с банными принадлежностями, описав дугу, упал вниз, из него выскочил кусок дешёвого мыла и заскользил по полу — прямо под ноги вошедшему в коридор бригадиру. Тот взглянул наверх, рванул из нагрудного кармана свисток и, пронзительно свистя, бросился к кнопке сигнала тревоги, однако нажимать на неё не спешил.
Накагава, упав на одно колено, вцепился руками в перила, а заключённый с размаху бил его ногой в живот.
— Ни с места! Всем стоять смирно!
Охранники выхватили дубинки и согнали заключённых в кучу.
— Кто тронется с места, буду стрелять!
Бригадир встал у выхода с револьвером в руке, держа палец на спусковом крючке — как на тренировке.