Мне страшно, Нож. Как же мне страшно!..
Ты думаешь, это любовь?..
15
Убийца сидел на разобранной постели в комнате, где официально никто не жил, в комнате, которая была постоянно закрыта на ключ, через дверь которой он всякий раз проходил, обретая прозрачность и нематериальность, и в данный момент готовился начать читать.
Дневник Краэнна лежал перед ним на крае покрывала, раскрытый на первой из множества страниц, исписанных мелким, ровным и красивым почерком. Убийце казалось, что в классически правильных, холодных и наклонённых буквах и словах отчётливо проступает нечто до странного женское. Но крылись в них вместе с тем и сила, и стремительность, и жестокость. А ещё в них замерли, незаметные взгляду непосвящённого, но отчётливо видимые Ножу, страдание и боль. Глядя на страницы этого дневника, убийца испытал давно не чувствуемую холодную дрожь, подкатывающуюся к самому животу. Человек, писавший его, даже при всем том, что это был эльф, испытывал нечто действительно страшное. Был болен странной, подтачивающей все силы и сердце болезнью, название которой мудрому и внимательному читателю предстояло определить. И ураган его эмоций был ничуть не слабее, чем холодная, расчётливая мощь, крывшаяся в каждом звене из тонкой вязи слов.
На мгновение Нож ощутил далёкий, неслышимый зову из ниоткуда, краткий, как мысль, и долго затухающий, как эхо в южных пещерах Ирдага, проеденных в скалах тысячелетним волнением моря Архар. Поёжился. Вздохнул. С нервами надо было кончать. Слишком многое ещё предстояло сделать, слишком многое было поставлено на карту. Не хотелось раньше времени сдавать, хотя путь его был действительно долог. От странника до убийцы, от жертвы до истца. Последние шаги давались все с большим трудом.
Высший Посвящённый отбросил все лишние мысли, усаживаясь на подушки, брошенные перед кроватью, склоняясь над дневником и начиная его читать.
17 ноября 229 г. ВЛ.
Сегодня семнадцатое ноября, и день рождения прошёл. Всю ночь пел ливень, и ветер бился в окна, помогая моей тоске. Я подумал и решил вести дневник. Что мне ещё делать? Попытки мои неуклюжи и слишком медлительны, я ничего не умею делать хорошо — только драться. И, наверное, воевать, ведь бой — это маленькая война.
Она подарила мне куклу. Мне — куклу. Разряженную, разодетую, тоненькую, так похожую на неё.
«Вручаю тебе то, что ценнее сокровищ Трона, брат мой: свою любовь, — сказала она, смеясь. — Пусть станет твоим талисманом и поможет тебе найти невесту, которая была бы достойна... Если не получится, и та, кого ты полюбишь, не будет тебе доступна, пусть твоей невестой станет кукла. Ты можешь делать с ней все что угодно — покрывать поцелуями, усыпать ухаживаниями её плечики и лицо, в общем, братик, — она твоя».
Все смеялись, думая, что это шутка, и называя шутку милой. Я стоял с куклой в руках и видел только, как она ластится к матери, а потом заметил, как смотрит на нас Отец, знающий все. Мне стало нестерпимо стыдно, и тут же я поклялся, что забуду обо всем и что отныне между нами будет только холод и вражда.
Потом, в темноте, когда все дети и приглашённые девушки разбегались кто куда, прячась от малыша Талли, она подскочила ко мне, дёрнула за руку и увлекла за собой в темноту за раскрашенными ширмами, где лежали все мои подарки.
«Милый брат, — сказала она, — сегодня тебе исполнилось десять. По человечьим меркам южан ты стал почти совершеннолетним. Разве не забавно?»
Я стоял как истукан и ничего не мог ей сказать. Тогда она рассмеялась и, обвив мою шею руками, приподнялась и поцеловала меня в губы, языком раздвигая их, проникая в мой рот. Я сжал её обеими руками, в ту минуту желая лишь никогда не отпускать, но она оторвалась от моих губ, рассмеялась, как колокольчик, скользнула рукой ниже, приблизила губы к моему уху и жарко прошептала:
«О мой Принц!.. Вы так прекрасны, что бедной девушке не счесть себя достойной! Поищите кого-нибудь другого... если сумеете!»
И убежала восвояси, — наверное, играть с кем-нибудь ещё.
Я стоял, чувствуя, что весь дрожу, и свет внезапно хлынул в мои глаза, когда Талли нежданно и подозрительно скоро меня нашёл. Я был первым, и далее мне следовало искать. Я мог отказаться и уйти, чего мне хотелось все более, скрыться с глаз этой толпы, что так часто кажется крикливой и мёртвой. Но если бы я сделал это, я бы снова проиграл. А я, стоя под светом и взглядами всех их, решил, что не буду проигрывать ей больше никогда.
Никогда больше она не подойдёт ко мне и не сможет меня сломать. Никогда больше я не стану, как статуя, принимать её волю, которая сильнее моей. Я превращусь в того, кто сможет сопротивляться ей — без гнева, без напряжения, без усилий. И ничего, что я уже поклялся не подпускать её, и сдался тут же, минуты спустя. Я научусь быть спокоен к ней. Ведь это тоже война.