Опасаясь подхватить какую-нибудь заразу, сначала он вываривал тушку, по каким-то бредовым рецептам из детства добавляя в «похлёбку» листья подорожника и щавеля, когда мог их найти, — не будучи уверенным, но надеясь, что таким образом обеззаразит мясо и придаст ему более тонкий вкус, — и только потом жарил на обструганной ветке над костром.
Еда была прекрасна, хоть и однообразна, — лишь мясо, рыба да варёные птичьи яйца. Нечасто ягоды, изредка толстые корни какого-то куста, которые обожал Хшо и которые Даниэль примерно на пятый день научился есть, если их перед этим сварить.
Мир тёк вокруг них, уходя назад и открываясь впереди бесконечностью непройденных миль.
Даниэль неряшливо оброс, стал ненамного чище потрёпанной одежды, сапоги его прохудились в трёх местах, он простудился и едва вылечился, использовав одно-единственное лечебное зелье; насморк и лёгкое першение в горле оставались с ним до сих пор, — но, странное дело, он был почти счастлив.
Никто не гнался за ним, юноша чувствовал себя в полной безопасности. Спокойный, неторопливый путь расстилался перед ним, и за драгоценное время, подаренное ему судьбой, он о многом успевал размышлять.
Иногда ночами, чувствуя, как ноет сердце, обёрнутое ватным покрывалом тоски, он вспоминал Катарину. Представлял себе, как обнимает и целует её, улыбался в темноте. С непередаваемой гримасой отстранялся от Хшо, сопяще и сонно подползавшего, чтобы погреться. И продолжал думать о ней. Это было единственным лекарством от ноющей тоски, сжимающей горло печали, стискивающего грудь одиночества, — вспоминать её и мечтать о ней, — любящей, покорной, радостной. Все такой же прекрасной.
Он похудел.
Хшо, наоборот, с каждым днём становился все толще, чище и довольнее, приходя в восторг от свободы и огромного количества живых тварей вокруг, которых можно ловить и есть; к десятому утру глаза его перманентно блестели, а шкурка лоснилась.
Примерно на двенадцатую ночь на них впервые попытались накинуться волки, почти бесшумно возникающие из темноты и прыгающие со всех сторон; малыш учуял их ещё секунд за пять-шесть и крикнул Даниэлю: «Ч’ши-и- и!» Увидев скользящих охотников, Ферэлли инстинктивно напрягся, отдавая кольцу ментальный приказ, — и яркий солнечный свет, дрожащий пламенным кольцом, разлился вокруг... На первые два раза это помогло. Затем волки осмелели, и уже третье нападение (дней через пять) было куда опаснее, так что Даниэлю пришлось включать защитную и атакующую функцию кольца.
Гудящий, вспыхивающий оранжевыми искрами доспех подпалил шкуры двоим, что кидались на него, кинжалом Ферэлли ранил того, что прыгнул вторым, а разбрасывающая искры огненная стрела, слетевшая с его руки, врезалась в третьего, наполовину обуглив его.
Малыш получил две неглубокие царапины, и, кажется, парочку нанёс сам. Ему все это очень не нравилось, и несколько часов он дрожал, не в силах уснуть.
Однако даже после этого волки не отставали от них; Даниэль, присматривающийся к ним, заключил, что за ними все это время (уже более недели) следует одна и та же стая, попутно охотясь вокруг.
Они выли по вечерам и по утрам, ночами кружились вокруг маленьких лагерей, в которых горел костёр, и, наконец, осмелились напасть по-настоящему, всеми силами.
Это была бойня. Даниэль с самого начала крикнул схарру, чтобы тот лез на дерево, и с первой же опасностью тот, разбудив аристократа пронзительными и яростными криками, так и поступил.
Даниэль, зная, что через некоторое время энергия кольца восстановится, и произойдёт это в срок от суток до недели, в зависимости от того, насколько будут использованы его силы, расходовал, не особенно стесняясь. Две огненные стрелы, струя шипящей кислоты, активные атаки кинжалом, который вспарывал их шкуры, как не слишком крепкую ткань, и, наконец, дышащая холодом метровая ледяная стрела, которая скосила четверых, лопнув в самой гуще и усеяв осколками пространство метрах в пяти от себя, — арсенал оказался внушителен.
Главным в успехе, впрочем, оставался доспех, защиту которого ни один из волков так и не смог преодолеть (оставляя на теле Даниэля лишь синяки) и который заставлял их визжать от боли при каждом прикосновении.
В результате полегла практически вся стая, больше десятка голов. Больше никаких попыток атаковать их не было. Ночной вой стих.