– Тридцать три крестьянина, двенадцать детей в возрасте от семи до пятнадцати лет, двадцать одна женщина…
– Довольно. – Работорговец подошёл к юноше и взял его за подбородок. – Видишь эти пятна на ковре? Мой бывший писарь надумал возразить мне. Теперь он будет зубоскалить с рыбами на дне. А ты займёшь его место. Посмотрим, сколько продержишься. Единственное твоё слово против или косой взгляд в мою сторону – и ты превратишься в мёртвый кусок мяса, раб. Ты понял меня?
Савьо бросил испуганный взгляд на перепачканный ковер и, силясь сдержать предательскую дрожь, кивнул.
– Вот и славно. И не забывай называть меня хозяином, раб. Всё понятно?
– Да, хозяин.
Работорговец сложил руки за спиной и оскалился в улыбке.
– Умный парень. Уведите его.
Вопреки ожиданиям юноши, надсмотрщики отвели его не обратно в трюм, а в крошечную каюту с узкой койкой, где и оставили в одиночестве. Ликованию Савьо не было предела – каким бы тесным ни было новое помещение, это гораздо лучше, чем трюм, полный рабов. И хотя ноги оставались по-прежнему скованными, с Савьо сняли ручные кандалы, чтобы новый писарь мог свободно обращаться с пером и бумагой, не опасаясь опрокинуть чернильницу цепью. Блажённо растянувшись на постели, Савьо провалился в глубокий сон.
Когда юноша проснулся, то увидел, что в каюте кто-то оставил ужин: уже остывшую похлёбку, хлеб и даже маленький кусочек чуть плесневелого сыра. После чёрствых корок и воды эта еда показалась Савьо восхитительной, и он в мгновение ока проглотил всё до последней крошки.
Насытившись, юноша принялся осматривать новое жилище. У одной из стен находился покосившийся столик с почти сломанной ножкой, на котором, опасно накренившись, стояли небольшой жестяной кувшин и таз для умывания. Чуть выше были прибиты полки, где лежал одинокий свиток пергамента. Развернув его, Савьо недоуменно уставился на неизвестные ему значки, которыми сверху донизу был испещрён пергамент. Время от времени там встречались колонки цифр, но кроме них юноша был не в состоянии понять ни слова. Вернув свиток на место, Савьо устроился на койке. Возможно, жизнь складывалась не так уж и плохо, как ему казалось ещё сегодня утром.
Распахнувшаяся без стука дверь заставила его подскочить от испуга. Злобно глянув на писаря, в каюту ввалился надсмотрщик с охапкой старых тряпок. Бросив их в угол, мужчина принялся прилаживать цепь к вделанному в стену кольцу. Савьо обжёг холодный ужас – похоже, всем его надеждам на более-менее свободную жизнь не суждено было сбыться. Но, так и не проронив ни слова, надсмотрщик вышел, оставив юношу в одиночестве размышлять над значением всего произошедшего.
Долго ему гадать не пришлось. Буквально через несколько минут дверь снова открылась, пропустив на сей раз двоих надсмотрщиков, которые, к величайшему изумлению писаря, тащили закованного в цепи Айзека. Следом за ними вошёл довольный, словно кот, Уник. Покачивая хлыстом, он наблюдал, как мужчины приковывают несчастного пленника к кольцу. Когда надсмотрщики вышли, Уник кивнул в сторону Айзека и нехотя бросил:
– Пёс хозяина будет спать теперь здесь. А ты, писарь, будешь за ним приглядывать – чтобы не надумал выкинуть какую глупость. Да, и если он подохнет раньше, чем наскучит хозяину, ты отправишься следом. Так что будь добр, позаботься о нём.
Когда за ним закрылась дверь, Савьо осторожно приблизился к пленнику. Мокрые от пота волосы Айзека казались совсем чёрными. Окровавленная рубашка была изодрана на спине в клочья, открывая множество следов от ударов хлыстом – часть из них уже подживала, другие же, со вспухшими краями, были совсем свежими. Айзек недоверчиво уставился на юношу, словно не ждал даже от него ничего хорошего.
– Я помогу тебе. – Савьо опустился перед ним на корточки. – Позволь, я осмотрю твою спину, я немного учился на лекаря. Правда, давно.
Айзек всё так же молча смотрел на него, и Савьо видел в его невероятно чёрных глазах столько отчаяния и обречённости, что сердце юноши болезненно сжалось.
– Я попрошу принести воды, чтобы промыть раны. – Писарь поднялся и пошёл к двери.
– Почему ты здесь? – грубо бросил Айзек ему в спину.
– В рабстве? – уточнил Савьо, оборачиваясь. – Я в своё время выучился…
– Нет, почему ты здесь? В этой комнате? Несколько дней назад… Уж не знаю точно сколько, я разговаривал с тобой в трюме. А потом… – Айзек сжал зубы. – А потом я стал личной собачкой этого вонючего работорговца. И я снова вижу тебя. Может, он нарочно подослал тебя тогда? Чтобы спровоцировать меня? Если так, то можешь передать своему хозяину, что и у самого покорного пса есть зубы. – Пленник с вызовом вскинул голову.