– Привет, – еще раз говорю я, садясь перед огнем. Слежу за лицом – на нем должна сохраняться доброжелательная улыбка, хотя в данном случае едва ли это имеет значение. – Как дела, приятель? Немножко прохладно, верно? Я только что вернулся с Альдебарана, устал, как собака. – Мой голос разносится по пещере и звучит чудно даже для меня, не говоря уж о моем «собеседнике». Он продолжает глазеть на меня, ну, это я так думаю, что на меня, на самом деле понятия не имею, куда он смотрит. Но его речевой прибор направлен в мою сторону. Одна из его меньших рук лезет в щель на боку и вытаскивает кусочек чего-то, что он добавляет в огонь. Тут же запах сухого горелого воздуха сменяется, наполняясь довольно приятным ароматом. Возможно, для него это привычный способ общения, но беда в том, что мои обонятельные центры за несколько месяцев в Склепах почти утратили способность воспринимать запахи. Вот если бы несколько миллионов лет назад!.. И как ему отвечать? Художественным метеоризмом?
– Как заставить собаку лаять? – спрашиваю я. Послушав собственный голос, мне уже не хочется молчать. – Давай-ка, подбрось еще смолы в огонь! А ты вообще-то знаешь разницу между кошкой и собакой? О, вот хороший вопрос: как похоронить слона? Неподъемное дело, я тебе скажу. Мамонты… слоны… – Из меня так и прет всякая чушь. Намолчался. Теперь все это лезет наружу: все эти глупые шуточки, которых я не слышал с восьми лет. А ведь я, между прочим, посол человечества к звездам. – Как слоны прячутся в джунглях, а? Красят яйца в красный цвет и забираются на вишневое дерево. А какой самый громкий звук в джунглях? Обезьяны едят вишни, верно, ведь?
– Обезьяны, – произносит существо, причем звук идет вовсе не из его ротовой машинки, а откуда-то из груди. Да какая разница, как он издает звуки, главное – что он их издает! И эхо первого человеческого слова, произнесенного нечеловеком, повисает между нами.
– Ага, обезьяны, – повторяю я. – Бочка обезьян. Обезьяньи дела. Волшебная обезьяна. Путешествие на Запад. Макака Ака-Ака. Обезьяна не может купить тебе любовь. Нет, погоди, это неправильно.
Одна из его меньших рук снова ныряет куда-то вглубь и достает прямоугольный брусок, протягивает его мне. Я беру, не задумываясь, снимаю обертку. А чего? Дело знакомое.
– Нет, я неправильно сказал. Деньги не могут купить тебе любовь. Потому что деньги – корень зла, или любовь к ним... – Я намерен сказать инопланетянину, что я на самом деле не скучаю ни по деньгам, ни по обезьянам, а вот по любви скучаю, то есть по обществу моих собратьев-людей. Но сначала я подношу подаренный брусок ко рту и откусываю приличный кусок. Странный вкус, в тысячу раз лучше, чем червивое мясо или вяленый бок Клайва, ставший таким же знакомым, как мамины воскресные обеды.
Я замираю. Рассматриваю обертку, вижу логотип ESA, состав на английском, французском, испанском и немецком языках. А датский коряво приписан шариковой ручкой.
– Где ты это взял? – спрашиваю я в полной растерянности.
Скрип-скрип-скрип, стучит в моем мозгу.
– Закрытая информация, – отвечает инопланетянин из недр своей груди. Хотя нет, на самом деле он говорит что-то вроде «Du har ikke lov til at kende disse oplysninger», это то же самое, только на датском. К тому времени, как нам добраться до Бога-Лягушки, мы все шпарили по-датски, как урожденные датчане.
– Где ты это взял? – ору я. Он встречал моих сородичей, не просто сородичей, а именно экспедиционную группу «Кихота»! Разве что с тех пор, как я покинул Землю, где-то неподалеку образовалась здоровенная датская космическая диаспора. Он же знает, где они, должен знать!
– Ikke tilladt, (Не велено (датс.) – ред.) – заявляет он, и я не знаю, то ли он просто повторяет слова, то ли понимает их смысл. Во всяком случае, интонация точная.
– Нет, нет, погоди, посмотри на меня, – бормочу я. – Я человек. Я заблудился. Отбился от своих. – Я тыкаю в разные части тела, пытаясь объяснить ему, насколько я человек. – Мне нужно найти своих, пожалуйста. Скажи мне, где... – Я пытаюсь вспомнить датский. Пока я тут шлялся по Склепам, на поверхность вылез опять английский, а к нему лепятся некстати испанский, немецкий и даже что-то из польского.
– Tilladt, – говорит он, как попугай. А затем раздается звук, похожий на визг электропилы. Ни в одном человеческом языке точно нет такой фонетики.
Я размахиваю батончиком.
– Слушай, приятель, ты, похоже, не хочешь помогать мне. – На протяжении всего этого времени скрежет у меня в голове становится громче. Он уже не похож на шепот. Это что, от моего собеседника? Но как он вообще может залезть в мою голову, этот долгоносик в водолазном костюме? А вдруг как раз он и занимается чисткой человеческих мозгов?