Вот я и рассказал обо всем этом чудищу. Рассказал о том, чего мне больше всего не хватает. Рассказал о голоде, и о том, как мой живот уже превратился в ссохшийся изюм, о том, что ослаб от голода и, видимо, дальше идти не смогу. Рассказал об одиночестве, о том, что человек – животное социальное, и его нельзя так надолго отделять от особей того же вида. В общем, нажаловался. Так что вот, впервые столкнулся с невообразимым инопланетным разумом, и он был достаточно добр, чтобы спросить, как у меня дела. Не удивительно, что эмоции меня захлестывали. Пожалуй, лучшее первое свидание в моей жизни.
А потом меня съели. Камень, на котором я стоял, оказался языком сродни лягушачьему, он втянул меня во внутренности этой штуки, и лепестки сомкнулись у меня над головой.
Если бы я поставил на удачу, встреченное мной чудище оказалось бы просто еще один хищником, выжившим в Склепах, и я спокойно стал бы таким же мертвым, как Джо, Катарина и остальные. Но нет, это оказался не монстр; это оказалась машина. Нет, не так, – Машина. Этакая Мать-Машина, которая говорит: блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь, и я дам им то, чего они больше всего желают, и они родятся заново из моей зазубренной, острой как нож, утробы. (Аллюзия на Лк. 6, 21 – ред.)
А может, так говорила моя дорогая старая мама, хотя, честно говоря, я был занят – орал, как резаный, и едва ли был способен оценить поэтичность происходящего со мной. Как настоящая мать, она, наверное, говорила мне, чтобы я не дергался, что все это ради моего же блага, но меня в это время разрывало на части, и едва ли я был способен понять то, что со мной происходило. Я бился и боролся, но как будешь бороться без кожи, и с кишками, размотанными, как пленка на старой кассете? Сначала я умолял оставить мне жизнь, потом – поскорее меня прикончить, но Мать в это время занималась моими легкими, так что мне, кажется, не удалось донести до нее свою точку зрения и обосновать ее так, как мне бы хотелось. Я при этом пытался потерять сознание, но мне и этого не позволили. Она объясняла, что именно делает в данный момент, но я все равно ничего не понял, и уж тем более – не запомнил. Однако Матери почему-то было нужно, чтобы я это все услышал. Потом мне оторвали уши – мешали, видимо, – и дальнейшее вкладывали прямо в мозг.
Я мог бы продолжать, Тото, но, думаю, идею ты уже понял. Если честно, повторная сборка была еще хуже, но описание всех пыток здесь ни к чему. Как тебе такой образ: допустим, ты ребенок, которому приходится носить брекеты, чтобы выровнять зубы. Очень может быть, что Мама-Машина ведать не ведала, что такое сознание и боль, безумная боль, когда с тебя заживо снимают шкуру, а потом суют пальцы между мышцами. А почему, собственно, она должна это понимать?
Давай сразу перейдем к моменту моего второго рождения, когда я снова осознал себя в той же восьмиугольной пещере, и почти тем же Гэри Ренделлом. На мне не было крови или вонючей слизи. Не отросли крылья или когти. У меня даже глаз, способных видеть в темноте, не было, потому что этот придурок Гэри Ренделл забыл сказать Матери об этой маленькой проблеме. Представляешь? Богоподобной инопланетной Машине ничего не стоило заменить слабые человеческие глаза на орлино-совиное зрение, а я упустил такой шанс.
Я стоял на камнях, на настоящих камнях, обирая с себя оставшиеся лохмотья скафандра, и смотрел, сколько шрамов у меня на теле? Ни одного! Мастерство Матери-Машины не имеет себе равных. Я был переделан на клеточном, а может, и на молекулярном уровне. И теперь я смогу найти своих потерянных родичей, даже если мне придется искать их вечность.