Саймон рассеянно провел рукой по волосам, оставив их растрепанными. Кафари поразилась бешеному огню, вспыхнувшему у него в глазах, но сказанное им удивило ее еще больше.
Ее муж вскочил на ноги и стал расхаживать по комнате, как тигр в клетке, громко рассуждая вслух:
— Им не обязательно было это делать. И так ясно, что они уже победили на выборах. К чему им было подтасовывать результаты? Так какого черта они это сделали? Посыпать нам соль на рану? Нет, это нечто большее. Это послание! Прямое и недвусмысленное. Демонстрация силы. И презрения. Они говорят всем нам: “Мы можем обманывать так искусно, что вы не сможете нас тронуть”. И они правы, будь оно проклято. Без доказательств мы ничего не можем поделать!
Кафари наблюдала за ним в испуганном молчании. Какой информацией он располагал, если не моргнув глазом выдвигает ДЖАБ’е обвинение в фальсификации выборов? Неужели, производя Саймона в полковники, Абрахам Лендан предвидел нечто подобное? А если ДЖАБ’у подозревали в нечестной игре, почему никто ничего не предпринял по этому поводу?
— Саймон! — дрожащим голосом пискнула она.
Муж несколько томительных мгновений смотрел на нее страшными, умоляющими глазами, а потом хрипло прошептал:
— Не спрашивай меня! Прошу тебя, ни о чем меня не спрашивай!
Однако Кафари мучительно хотела задать свой вопрос. Она не находила себе места, но понимала, что надо молчать. Нравится ей это или нет, но она была женой солдата. Женой полковника. И не должна была стоять между ним и его работой. Его долгом. И как жена полковника она знала, что такое военная тайна… Поэтому она вновь повернулась к экрану, на котором маячил Поль Янкович и звучали все новые и новые противоречивые сообщения из избирательной комиссии.
Искаженную информацию восстановить не удастся… Может, ее все-таки удастся восстановить… Нет, они определенно не получится до истечения срока голосования. Избирательная комиссия глубоко сожалеет, но закон есть закон. Они не могли обойти четко сформулированные законы, даже ради того, чтобы отдать должное голосам мужчин и женщин, рискующих своими жизнями на далеких мирах.
— Давай выключим, — с содроганием простонала Кафари.
— Нет, — глухим, совершенно чужим голосом сказал Саймон. — Нам нужно проследить за каждым неприятным моментом этого зрелища.
— Почему? — резко спросила она.
Увидев, как посмотрел на нее Саймон, она сразу вспомнила то, как он стоял перед Объединенной Ассамблеей и излагал им всю страшную правду. Встретиться с этим пристальным взглядом — таким близким — оказалось труднее, чем Кафари могла себе представить.
— Потому что, — тихо сказал он, — нам нужно понять, как именно это было сделано и чего нам теперь от них ждать, — негромко проговорил Саймон, махнув рукой в сторону экрана, и добавил:
— Ведь это только начало.
— Откуда ты знаешь? — Задав дрожащим голосом этот вопрос, Кафари сразу поняла, что боится услышать ответ, а муж по-прежнему сверлил ее горящими глазами.
— Ты читала что-нибудь по истории Прародины-Земли?
— Кое-что да, — нахмурившись, ответила Кафари.
— А по истории России?
— Совсем мало, — еще больше нахмурившись, сказала Кафари. — Я изучала русское искусство и русскую музыку, потому что они прекрасны, но на историю мне почти не хватило времени.
— Российская история, — сказал Саймон голосом грубым, как снежная буря в Дамизийских горах, — это сплошное предупреждение о том, к чему могут привести страну алчность и продажность политиков, невежество народа, его безжалостная эксплуатация и зверства ничем не ограниченной власти. Мои предки были большие мастера доводить свою страну до такого состояния, что потом ей требовалось не одно столетие, чтобы прийти в себя. За каких-то двадцать лет бывшая Российская империя прошла путь от политической свободы и процветания, равного большинству наций-современников, до режима, который намеренно истребил двадцать миллионов своих собственных граждан — мужчин, женщин и детей.
Кафари оторопела. Конечно, на прародине всего человечества дела не всегда шли гладко, но уничтожить двадцать миллионов человек за каких-то двадцать лет! Саймон ткнул пальцем в экран, на котором кандидаты ДЖАБ’ы одерживали победы в одном избирательном округе за другим.
— Я волнуюсь? Это не то слово. Те люди пугают меня до смерти. Особенно потому, что я в одиночестве и ничем не могу им помешать.