Сейчас Саймон понимал, что раньше даже и не догадывался, как ему будет не хватать Сынка.
— Саймон, — знакомый голос вывел его из состояния глубокого отчаяния, — Кафари на подлете. Ее аэромобиль приземлится у детского сада Елены через две минуты.
— Спасибо, я понял, — еле слышно прошептал Саймон, не в силах проглотить подступивший к горлу комок.
— Я ведь буду просто спать… — сказал Боло, его голос был странно приглушен.
Саймону захотелось вскочить и заключить в объятия своего большого друга и больше его не отпускать. Впрочем, даже так он не выразил бы всю глубину тоски, охватившей его при мысли о предстоящем расставании со своим кристально честным товарищем. Ведь, не считая Кафари, у Саймона больше не было никого на свете. Он закрыл глаза, горько сожалея о том, что не может выплеснуть из своего сердца грусть, как воду из чаши, освободив в душе место для покоя.
— Я знаю, — всего только и нашелся сказать он.
Он все еще сидел там с закрытыми глазами, когда открылась дверь и в дом вошла Кафари с дочкой, которую она забрала из закрывавшегося на будущей неделе детского сада базы “Ниневия”. И без того расстроенный, Саймон догадался, что вечер обещает быть бурным. Сказать, что он ненавидел детский сад Елены, было равносильно тому, чтобы сказать, что дэнги раздражают его. В других мирах воспитателей Елены отправили бы в тюрьму за то, во что они превратили ребенка. Что же произойдет, когда она пойдет в школу… Хуже всего было то, что он абсолютно ничего не мог с этим поделать, разве что посадить свою жену и ребенка на следующий грузовой корабль, направляющийся в Вишну.
Саймон сомневался в том, что сумеет сегодня спокойно разговаривать с маленькой стервой, в которую постепенно превращалась его дочь, а Елена уже визжала на свою мать:
— Я хочу обратно играть с друзьями!
Язвительный акцент на последнем слове с пронзительной силой продемонстрировал, что Елена не относила своих родителей к этой категории. Саймона потрясло, что пятилетний ребенок мог вложить столько ненависти в одно простое слово.
— Ты поиграешь с ними завтра.
— Я хочу играть с ними сейчас!
— Нельзя всегда делать только то, что хочешь.
— Можно, — прошипела Елена. — Закон говорит, что можно!
Саймон не выдержал и поднялся из кресла:
— Елена!
Девочка повернула к отцу искаженное ненавистью хорошенькое личико:
— Не кричи на меня! Ты не имеешь права на меня кричать! Если ты еще раз накричишь на меня, я расскажу мисс Финч, какой ты ужасный! Тогда тебя посадят в тюрьму!
Елена бросилась в свою комнату, размеры которой были определены федеральным законодательством, и с такой силой хлопнула дверью, что фотографии на стене запрыгали по гвоздям. Изнутри раздался щелчок замка, наличие которого в двери детской комнаты тоже требовал закон. Кафари расплакалась. Саймон долго не решался пошевелиться. Он опасался того, что любого движения ему хватит для того, чтобы взорваться. О том, что могло за этим последовать, он боялся даже думать.
Выполнение любой из тех вещей, которые ему нужно было сделать — выбить дверь, надрать Елене зад, вбить в нее здравый смысл — только ускорило бы катастрофу. Взрыв негодования с его стороны сыграл бы на руку Витторио Санторини и его приспешникам, которые только и ждали повода, чтобы вторгнуться в дом Саймона и закончить уничтожение его маленькой семьи. Стоило ему хотя бы пальцем тронуть Елену, и ДЖАБ’а тут же ударилась бы в истерику, лишила бы родительских прав “отца-изувера” и конечно воспользовалась бы этим предлогом, чтобы потребовать от Конкордата отставки Саймона и высылки его с Джефферсона. Впрочем сейчас он был настолько зол и полон недобрых предчувствий, что готов был сам покинуть эту планету под любым предлогом.
— Она сама не знает, что говорит, — дрожащим голосом сказала Кафари.
— Нет, знает, — хрипло проговорил Саймон.
— Но ведь она же не понимает…
— Да все она понимает! — отрезал он. — Ей достаточно понимать, что ей все дозволено! И дальше будет только хуже. Намного хуже.
Кафари прикусила губу и затравленно покосилась на дверь спальни Елены: