Улыбки застыли на лицах встречавших, а Кафари проговорила сквозь сжатые зубы:
— Елена, поздоровайся со своими родственниками. Вежливо.
Девочка злобно покосилась на мать и недовольно пробормотала
— Привет.
Мать Кафари явно расстроилась и не знала, что делать.
— С днем рождения, Елена! Мы очень рады, что ты смогла быть сегодня с нами.
— А я нет.
— Что ж, детка, — не переставая широко улыбаться, сказал грозным голосом отец Кафари, — если хочешь, отправляйся домой. Впрочем, в таких туфельках тебе придется идти туда не одну неделю.
— Идти пешком?! — У Елены от удивления отвисла челюсть. — Всю дорогу до Ниневии? Вы что, спятили?!
— Нет, но ты совершенно невоспитанная. — Отец Кафари прошествовал мимо внучки и обнял дочь. — Как я рад тебя видеть, доченька!
Дед явно намеревался игнорировать невоспитанную внучку, и Кафари почему-то испытала жгучее чувство вины.
Потом ее отец крепко пожал руку Саймону и сказал:
— Жаль, что ты так редко бываешь у нас, сынок! Приезжай к нам почаще!
— Постараюсь, — негромко ответил Саймон.
— А она пусть идет куда хочет, пока не научится разговаривать со взрослыми, — небрежно махнув рукой в сторону внучки, продолжал отец Кафари. — Заходите внутрь, ребята, заходите, у нас достаточно времени, чтобы узнать новости, не стоять же нам весь день на дворе.
Он взял Кафари под руку, улыбаясь ей, и буквально проигнорировал свою внучку, для которой этот день должен был стать особенным. Кафари увидела, как растерялась Елена, и вновь ощутила чувство вины и угрызения совести. Ведь Елена была всего лишь ребенком. Красивая и умная маленькая девочка, у которой не было никаких реальных шансов противостоять решительному, непрекращающемуся натиску пропаганды, обрушиваемой на нее учителями, артистами и так называемыми журналистами, которые патологически были не способны правдиво освещать события.
Вместе с Саймоном Кафари делала все возможное, чтобы спасти своего ребенка. Они все еще не теряли надежды, но ничего не помогало. Ничего. Да и что могло помочь, если практически все остальные взрослые твердили девочке — снова и снова, — что она может потребовать все, что угодно, и получить это; что она может настучать на своих родителей или кого-либо еще за целый список подозрительных поступков или убеждений и будет щедро вознаграждена; и что у нее есть неотъемлемое право делать все, что захочет, а родителям покорно придется за это заплатить. Кафари очень хорошо понимала, что ее дочь подвергается особенно мощной обработке просто потому, что она была их ребенком. ДЖАБ’е было выгодно подложить змею в их дом, чтобы использовать в качестве угрозы и шпиона, и при мысли о том, что джабовцы без зазрения совести уродуют психику ее единственной дочери, Кафари приходила в ярость.
Отец Кафари нежно сжал ее руку и еле заметно покачал головой, давая понять дочери, что она ни в чем не виновата. Это помогло, немного, и она преисполнилась благодарности к отцу уже только за это. Она покосилась назад и убедилась в том, что Саймон наблюдает за Еленой, с недовольным видом смотревшей на своих кузенов. Те в свою очередь мерили ее презрительными взглядами. Назревал конфликт, и побывавшая за свою жизнь в бесчисленных переделках мать Кафари ринулась в гущу набычившихся детей с решимостью солдата, бросающегося на пулеметную амбразуру.
— Быстро в дом. Пошли, паршивцы, вас ждут пунш и печенье. А до обеда еще полно времени, чтобы во что-нибудь поиграть.
Елена с царственным презрением прошествовала мимо своих кузин, как мимо навозной кучи, а те, шагая за ней, не упустили возможности передразнить именинницу у нее за спиной, задирая носы к небу и маршируя с преувеличенной мимикой. Если бы Елена в этот момент обернулась, она увидела бы себя в зеркале, не скрывающем никаких недостатков. Кафари хорошо знала своих племянниц, и ей не приходилось сомневаться в том, что за предстоящий день они преподнесут ее дочери еще не один урок.
Удрученно наблюдая за происходящим, Кафари ненавидела ДЖАБ’у с такой силой, что это даже напугало ее. Единственным утешением, которое она извлекла из сложившейся ситуации, было осознание того, что джабовцам удалось заразить не всех детей на Джефферсоне. Конечно, племянники и племянницы Кафари тоже ходили в джабовские школы, но жизнь — и работа — на ферме обеспечивала сильное и ежедневное противоядие от идиотизма. Когда дело доходило до дойки коров, сбора яиц или любой другой из тысячи других рутинных работ, необходимых для поддержания фермы в рабочем состоянии, никто уже не обращал ни малейшего внимания на банальности вроде “ни одного ребенка нельзя заставлять делать то, чего он или она не хотят делать”. Максимум, чего они заслуживали — это насмешливого презрения.