— Ты ведь не хочешь уезжать? — спросил он.
— Я поеду туда же, куда и ты! — не раздумывая ни секунды, выпалила Кафари.
— Куда это мы собираемся? — спросила Елена, свирепо смотря на них снизу вверх, отвлекая внимание Кафари от Саймона на себя.
— Твоего отца перевели за пределы планеты. Мы будем жить при штаб-квартире командования Сектора.
Глаза Елены вспыхнули.
— Это вы там будете жить! Я никуда не собираюсь!
Кафари открыла было рот, чтобы резко возразить, но ее охватил леденящий ужас. Елене уже исполнилось тринадцать лет. Согласно джабовскому Закону об охране счастливого детства, она достигла возраста “права на самоопределение”. Теперь родители не могли просто забрать ее с собой. Взглянув на поникшие плечи Саймона, Кафари поняла, что он предвидел такое развитие событий, и рухнула на диван, обхватив голову руками. Ее мужа вынудил покинуть Джефферсон бесчеловечный режим, желающий давить гусеницами Боло безоружных демонстрантов. Ее дочь отказывается ехать. Кафари знала, что Елена очень упряма, и не сомневалась в том, что она не согласится расстаться с милой ее сердцу ДЖАБ’ой. Но должен же быть какой-то выход! Надо как-то убедить свою дочь уехать.
Перспектива жизни без Саймона, ежечасно ожидая похоронки и тратя время на скандалы с собственной дочерью, которая с каждой неделей выглядела все более пугающей, выбила ее из колеи, лишив способности ясно мыслить. Ее разум кружился, отчаянно пытаясь доказать себе, что ее жизнь не рухнула, как карточный домик, но Саймон молча сидел с мрачным видом. Ему нечем было ее утешить. Их совместная жизнь закончилась, вместе с почти всем, что она ценила в этом мире. У нее все отняли джабовцы.
— Елена, — глухо сказала Кафари совершенно чужим голосом, — отправляйся к себе в комнату!
Девочка скроила недовольную физиономию, но подчинилась и ушла, затворив за собой дверь.
Саймон взглянул на Кафари, и та посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не смогу поехать с тобой, — наконец прошептала она.
— Я знаю.
— Я не могу бросить ее здесь одну. Джабовцы завладели ее сердцем и душой и отравили ее мозг. Я должна бороться, чтобы как-то вернуть ее. Я должна пробиться сквозь все то дерьмо, которым ее насильно пичкали, и донести до нее правду. Я не могу просто бросить ее. Если я это сделаю… Если я уеду с тобой и окажусь одна на военной базе, где вообще никого не знаю, я просто сойду с ума…
— Я понимаю.
Саймон хорошо знал жену и предвидел, как она поступит. На самом деле он смирился с этим еще до того, как Кафари прилетела домой.
Подойдя к Саймону, Кафари опустилась на колени возле кресла и крепко обняла мужа. Саймон дрожал. Она тоже. Он встал из кресла, поднял ее на ноги и стиснул в объятиях так крепко, что ей стало трудно дышать. Они долго стояли так, что у нее заболели ребра.
— Ты хоть представляешь, — грубо прошептал Саймон, — как сильно ты мне нужна?
Она покачала головой, осознав, что никогда не сможет узнать ответ на этот мучительный вопрос. Его сердце бешено колотилось рядом с ее. Слезы слепили ее. В этот мучительный момент она испытывала такую боль в сердце, что забыла обо всем, даже о ненависти к ДЖАБ’е, что она так с ними поступила. Время для мести будет потом, а сейчас она боялась за него. Как он будет идти в бой, уделять все свое внимание ведению войны, когда мысли о ней и Елене будут постоянно вторгаться, нарушая его концентрацию? Он слишком сильно нуждался в ней. Она поставила под угрозу его эффективность как офицера, даже не желая этого.
Наконец он с трудом перевел дыхание, ослабил смертельную хватку на ее ребрах и отстранился достаточно, чтобы заглянуть в заплаканные глаза жены. Он заставил себя ласково улыбнуться и нежно вытер кончиками пальцев ее щеки.
— Ну-ка, ну-ка, что за слёзки? Разве ты не знаешь первое правило жены полковника?
Она покачала головой.
— Никогда не отправляй мужчину в бой со слезами. Или с бигудями в волосах. Кому захочется помнить женщину с красными глазами и волосами, намотанными на пластиковые трубки?
Сдавленный звук, наполовину икота, наполовину смех, вырвался наружу.
— О, Саймон. Ты всегда знаешь, что сказать. — Она яростно заморгала, полная решимости взять свои эмоции под контроль. — Но что же нам все-таки делать?
— Мы выполним свой долг, — сказал он с грубой ноткой в голосе. — Ты самый сильный человек, которого я когда-либо знал, Кафари Хрустинова. Ты хоть представляешь, насколько ты замечательная, дорогая леди?
Она снова покачала головой.
— Не знаю, что во мне замечательного, Саймон. И я, наверное, выгляжу как утонувшая кошка.