Я напоминаю о необходимости изучить этот находящийся на рассмотрении законопроект и причины, по которым он был предложен, а также опротестован, поскольку он так сильно беспокоит президента. После того, как он раскроет причину своей озабоченности, я сделаю это своим наивысшим приоритетом.
— Что вызывает беспокойство — по крайней мере, у меня — так это угрозы возмездия в отношении трудолюбивых членов Объединенной ассамблеи. Если они проголосуют за принятие этого закона, если они поддержат меры, имеющие решающее значение для защиты этого мира, диссиденты заговорят о личном и жестоком возмездии членам Ассамблеи и их семьям.
Если Зелок говорит правду, он бросает своим политическим противникам серьезное обвинение. Тактика запугивания неизменно является отличительной чертой тех, в чьих планах злоупотребление властью. Такая практика достойна презрения. Если угроза, которую они представляют, достаточно серьезна, честь требует, чтобы в ответ на такие угрозы были приняты все надлежащие юридические — или физические — меры, необходимые для устранения угрозы отдельным лицам или обществу в целом.
Если будет достаточное количество диссидентов, выступающих за запугивание, принуждение и жестокое возмездие законно избранным должностным лицам, Джефферсон может столкнуться с серьезной угрозой. Внутренний враг может быть столь же опасен для долгосрочной стабильности, как и вторжение извне. Внутренний враг куда коварнее — среди своих сограждан людям трудно распознать тех, кто угрожает их безопасности, свободе и благосостоянию.
Боло запрограммированы на строгую этику в этом отношении, и на то есть веские причины. Если бы Боло использовали свою огневую мощь для узурпации контроля над местной системой управления, немногие правительства смогли бы что-либо предпринять, чтобы остановить это. Тирания есть тирания, независимо от того, совершается ли людьми друг над другом или военными машинами против своих собственных создателей.
Узурпация — один из семи смертных грехов, которые может совершить больной Боло, грех, который запустит протокол “Резарт”, не позволяя Боло действовать в соответствии со своей дестабилизированной психотроникой. Мало чего человек боится больше, чем вероятности безумия Боло. Намерения — добрые или нет — не имеют значения, когда на карту поставлено выживание человека.
Голос Зелока вырывает меня из моих рассеянных мыслей.
— Голосование должно состояться через шесть дней. Я хочу получить полный отчет о деятельности и планах диссидентов еще до этого срока. Я дам тебе дальнейшие указания после того, как ты проинформируешь о том, что тебе удастся раскрыть.
Президент прерывает связь. Благодаря не отмененному наблюдению за линиями передачи данных, ведущими от компьютеров президентской резиденции, я вижу, что он немедленно звонит Витторио Санторини. Я размышляю, должен ли я следить за этим разговором, наряду со всем остальным, что я пытаюсь сделать. Прежде чем я успеваю решить, прерывать контакт или нет, Санторини берет трубку, и Зелок говорит:
— Витторио, у меня замечательные новости. Нет, не по телефону. Встретимся как обычно? В половине пятого подойдет? Превосходно. Мне не терпится все обсудить.
Президент прерывает связь, оставляя меня размышлять над тем, что Жофр Зелок должен рассказать основателю и ведущей силе, стоящей за коалицией ДЖАБ’ы. Домыслы в темноте бесполезны. Я обращаю свое внимание на сложную задачу изучения того, что произошло за большую часть последних десяти лет и что, возможно, говорят и делают диссиденты, о которых говорил президент Зелок. Впрочем, я не уверен в том, что, даже собрав нужную информацию, я пойму, как мне следует действовать дальше. Печально ожидать дополнительных указаний от человека, которому Саймон Хрустинов отказывался доверять.
Но у меня нет другого выбора.
В отличие от Жофра Зелока, я недоволен.
Саймон то приходил в себя, то снова терял сознание, оказываясь где-то в бездне, где он не ощущал никакой связи ни с самим собой, ни с окружающим его миром. Это было похоже на дрейф сквозь густой туман, где каждое прикосновение удушливого пара резало, как колючая проволока. Саймон не понимал, где находится и что с ним. Он не помнил ничего, кроме вспышки смертельного страха, поглотившей все остальные чувства помимо боли.