— Здравствуй, Саймон! — с сердечной улыбкой приветствовала его Шейла. — Ну и видок у тебя! Краше в гроб кладут!
— Ну спасибо! — ответил Саймон, хотел улыбнуться, но только скривился от боли.
— Не за что! — сказала Шейла и посерьезнела. — Врачи говорят, что тебе еще придется здесь поваляться. Это действительно был саботаж?
— Я не знаю. Сынок так думает. И доктор Зарек тоже.
— Хирург, который попросил тут убежища?
— Да.
Шейла нахмурилась.
— Что там происходит, Саймон? На Джефферсоне?
— В двух словах не расскажешь. У тебя есть полдня свободного времени?
— Все так плохо? — вопросительно подняла бровь она.
— Хуже.
Она подтащила стул.
— Пока мне больше нечем заняться.
Саймону потребовалась большая часть дня, чтобы рассказать ей все, кроме того, она снова и снова его перебивала, уточняя моменты и прося дополнительной информации. Когда он, наконец, закончил, она тоже некоторое время ничего не говорила, глядя вдаль прищуренными глазами. Когда она, наконец, очнулась от задумчивости, то одарила Саймона долгим, оценивающим взглядом.
— Я думаю, нужно поставить тебя на ноги, и чем скорее, тем лучше. Возможно, они выиграли первое сражение, но эта маленькая неприятная война далека от завершения. Тебе надо быть в форме чтобы бороться с этим.
Саймон не смог сдержать горечи и усталости в своем голосе.
— Калека мало что может.
— Конечно не может, особенно если ты ограничишь себя таким дурацким ярлыком. — Шейла подалась вперед и положила руку ему на плечо, осторожно обходя трубки, которые были заклеены скотчем. — Если ты не хочешь погрязнуть в страданиях, тебе нужно изменить образ мыслей, и чем быстрее, тем лучше. Ты прекрасный офицер…
— В отставке, — выпалил он.
— …а офицеры продолжают оставаться солдатами, даже после выхода на пенсию. Твое тело немного помяли, но ведь здесь все в порядке. — Она похлопала его по голове. — И именно то, что находится здесь, делает тебя прекрасным офицером. Ну да, может, ты никогда больше не попадешь на поле боя. Ну и что?! Главное, что ты мыслишь как полевой командир. Ты даже понимаешь логику Боло Марк ХХ, а во всей бригаде не так много офицеров, которые могут заявить об этом, не говоря уже о бесчестных политиканах, исподтишка узурпировавших власть на своей захолустной планетке, пока никто не видит. У тебя перед ними огромное преимущество, и ты можешь легко поквитаться с ними за это, — она указала на его тело, обездвиженное и увешанное медицинским оборудованием.
Он встретился с ней взглядом и на мгновение задержал его. Это мгновение растянулось на два, а затем и на три. Наконец он кивнул, способный пошевелить головой лишь на долю сантиметра, но, тем не менее, решивший пошевелить ею.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Делай все, что в твоих силах. И я сделаю все, что в моих силах.
Она одарила его ослепительной улыбкой.
— Это то, что я хотела услышать. А теперь расскажи мне о военном потенциале Джефферсона…
Я возвращаюсь в ангар, весь покрытый обломками и тросами, которые не могу снять, и обнаруживаю постороннего человека, стоящего в ремонтном отсеке. Я готовлю противопехотные орудийные установки, но не стреляю. Один-единственный, явно безоружный человек не представляет заметной угрозы для меня или моей миссии, а сегодня я и так передавил немало беззащитных людей, чтобы радоваться мысли о том, чтобы придавить еще одного. Я в нерешительности останавливаюсь перед входом и изучаю человека, который с открытым ртом пялится на мой боевой корпус и оружие.
Я обращаюсь к нему строгим тоном.
— Вы вторглись в запретную военную зону. Сообщите мне ваш личный идентификационный код и назовите причину вашего пребывания здесь.
Мужчина в моем ремонтном отсеке — невысокий и коренастый индивидуум с развитой мускулатурой на руках и ногах. У него сложная нано-татуировка на лице, субэпидуральный рисунок, которой меняет цвета с калейдоскопической опалесценцией, в такт мимике его владельца. Злоумышленник говорит:
— Я Фил Фабрицио. Мне велели прийти сюда. Господь Христос… Ни хрена себе, ты чертовски огромен! Они не предупредили, какой ты огромный. Ты такой же большой, как гребаный город.