Кафари молча прошла на кухню и стала готовить обед. Елена ни за что не соглашалась выполнять такие унизительные и ущемляющие ее права обязанности, как приготовление еды и мытье посуды. Она была слишком занята своим “умственным развитием” и беседами с друзьями о насущных политических проблемах и о борьбе ДЖАБ’ы за их счастливую юность. У Елены были безукоризненные ногти, она знала наизусть джабовский “Манифест”, а ее пустая головка напоминала прохудившееся решето.
В день, когда Елене исполнится восемнадцать, и Кафари освободится от любых дальнейших моральных обязательств по обеспечению жильем, едой и одеждой, она сядет на первый же корабль, отправляющийся на Вишну, даже если ей придется лететь зайцем. Кафари было горько расписываться в собственном поражении, но она сделала все, что было в ее силах. Вместе с родственниками она ломала голову, пытаясь что-нибудь придумать, но ничто не производило ни малейшего впечатления на погрязшую в своих нелепых убеждениях девочку. Прости меня, Саймон, она поймала себя на том, что повторяет это снова и снова, вытаскивая пакеты и коробки из морозилки, почти ослепленная соленой водой, стекающей по ее лицу, Мне жаль, милый, я потеряла ее, и я не думаю, что что-нибудь когда-нибудь потрясет ее настолько, чтобы вернуть…
Когда Елена заскочила на кухню за стаканом содовой, она посмотрела на Кафари и сказала:
— Блин, мам, лук лучше чистить под холодной водой или еще как-нибудь.
Кафари проглотила обиду, сдержав ярость за зубами. Она сжала в руках лопатку с такой силой, что кости заскрипели, а ручка лопатки погнулась. Когда ярость в основном миновала, она повернулась и прошипела:
— Когда прозвенит таймер, возьмешь себе тарелку сама. Я не настолько голодна, чтобы есть с тобой в одной комнате.
Взглянув в глаза матери, Елена отшатнулась. Кафари прошествовала мимо, краем глаза заметив, что ее дочь шарахнулась в сторону, убираясь с ее пути. Кафари захлопнула дверь своей спальни и повернула замок, затем бросилась на свою холодную и пустую кровать и разрыдалась из глубины своего ноющего, разбитого сердца. Когда она перестала всхлипывать, раздался осторожный стук в дверь.
— Мама?
— Уходи!
Постукивание прекратилось. Через несколько минут оно повторилось.
— Мама? Ты в порядке?
— Нет!
— Может, вызвать врача?
Кафари сжала пальцами постельное белье, чтобы удержаться от того, чтобы широко распахнуть дверь и вышвырнуть Елену из квартиры пинками под зад, обтянутый модными брюками. Наконец она немного успокоилась и открыла дверь, за которой переминалась с ноги на ногу Елена
— Может, позвать врача? — повторила съежившаяся под взглядом матери девочка.
— Лучше раздобудь мне дочь с мозгами. А пока постарайся несколько дней не показываться мне на глаза. Ты в состоянии понять, что я говорю, или мне выражаться яснее?
— Но что я такого сделала? Я просто сказала, что лук лучше резать в воде!
Она же ничего не знает! Действительно ничего не знает! Но сейчас Кафари было не до того, чтобы ее просвещать.
— Чем меньше я сейчас скажу, тем в большей безопасности будем мы оба. Займись уроками, а еще лучше — узнай, что действительно произошло сегодня в бараках семьи Хэнкок.
— А, так это ты все из-за тех грейнджеров? Кучка сумасшедших извращенцев, которые убили пятнадцать невинных мальчиков только потому, что они устраивали акцию протеста? Эти мальчики были моего возраста! Они еще даже не учились в средней школе. Боже мой, мама, я знаю, что ты Грейнджер, но как ты вообще могла защищать эту шайку фермеров-убийц?
Кафари сжала кулаки. Она вспомнила мальчугана со сломанной рукой и дробовиком, палившего в амбар, кишащий дэнгами и асалийскими пчелами, вспомнила женщину, распахнувшую ей дверь под явакским огнем, вместо того чтобы бежать прятаться в подвал. От этих воспоминаний Кафари охватила такая ярость, что ее всю затрясло.
Елена, правильно прочитав угрозу в ее глазах, прошептала:
— Ты не посмеешь поднять на меня руку!
Несмотря на почти непреодолимое желание задушить собственную дочь, Кафари вновь сумела взять себя в руки. Так ничего и не поняв, Елена расхохоталась.