Ему приходилось двигаться медленно, даже с сервомоторами на ходунках, которые позволяли ему ходить быстрее, чем с помощью одних костылей. Было время, когда он боялся, что больше никогда не сможет ходить. Потребовалось два года непрерывного лечения и тяжелой работы, чтобы снова начать самостоятельно передвигаться. Он хотел позвонить Шейле Брисбен и попросить ее поехать с ним, но передумал. Елене и так будет нелегко, а если она увидит с ним постороннюю женщину, то вполне может неверно истолковать ее присутствие как свидетельство интрижки. Нет, стоит так подставлять капитана Брисбен, себя, и тем более Елену.
К тому времени, как он добрался до космопорта и припарковал свою машину, у него начался серьезный приступ нервозности. Он уже не понимал, чего больше боится: воссоединения с дочерью и вынужденной лжи, которую он должен сказать ей о Кафари или тех проблем, что сулила ему совместная жизнь с Еленой. Он остановился у небольшого магазина при входе в космопорт и купил букет цветов, следуя старому русскому обычаю, передаваемому в его семье из поколения в поколение. Хрустиновы, покинувшие Терру, переносили эту традицию из одной звездной системы в другую, расселяясь и создавая себе дома на далеких, разбросанных мирах.
Он надеялся, что этот обычай вызовет хотя бы улыбку. Он бы хотел увидеть улыбку, хотя бы полуулыбку, на лице своей дочери, прежде чем рассказать ей о смерти ее матери. Он добрался до семнадцатого выхода, имея в запасе считанные минуты. Едва он устроился в кресле, как шаттл приземлился, грациозно скользнув в стыковочный отсек, который он мог видеть через высокие стеклянные окна. Двигатели заглохли. Саймон поднялся на ноги, сжимая букет в одной руке, и стал с замиранием сердца ждать.
Затем он увидел ее. Молодая девушка, которая вышла из шаттла “Звезды Мали”, уже не была ребенком. Она посмотрела на него глазами, которые видели слишком много ужаса. Он знал этот взгляд, видел его в глазах солдат, только что вернувшихся с боя, и слишком много раз видел его в зеркале своей ванной после Этены.
За последние два года Елена вытянулась, стала высокой и стройной. Саймон раньше не замечал, как она похожа на Кафари. Кажется, Елена узнала его и замедлила шаг. Саймону было больно смотреть дочери в глаза. Он шагнул вперед и протянул ей цветы. Не говоря ни слова, девочка зарылась в них носом, вдыхая их аромат.
— Мама не захотела приехать, — прошептала она, слова были приглушены цветочными лепестками.
— Я знаю, — сказал ей Саймон, в ужасе от того, что ему предстояло сказать. Ему пришлось заставить себя сказать это. — Я получил сообщение SWIFT, до твоего прилета.
— От мамы? — дрогнувшим голосом спросила Елена.
— Нет, — солгал солгал он. — Мама… погибла. Ее застрелил пэгэбэшник, когда она пыталась выбраться из космопорта. Они расстреливают мародеров на месте и не утруждают себя тем, чтобы сначала спросить документы. — По крайней мере, последняя часть была правдой, мародеров действительно расстреливали на месте.
Елена, побледнев, пошатнулась.
— Нет…
Он попытался поддержать ее. Она резко отстранилась.
— Это моя вина! — закричала она. — Моя! Она приехала в город только для того, чтобы вытащить меня. Мы всю ночь шли по канализации. Она посадила меня в этот ящик, чтобы спасти мне жизнь! А какой-то вонючий пэгэбэшник… — Она разразилась истерическими рыданиями. Саймон поймал ее, крепко прижал к себе. Звук ее горя, острый, как нож, заставил его захотеть взять свои слова обратно, успокоить ее. Но он не мог — просто не мог — пока доверять ей.
Не тогда, когда она всю свою жизнь преклонялась перед ДЖАБ’ой.
Саймон очень нежно обнял свою обезумевшую дочь и вывел ее из терминала. Она молча села к нему в машину и по пути домой не проронила ни слова, не повернув ни разу головы в сторону окошка и глядя прямо перед собой. Они были почти у квартиры, когда она нарушила свое долгое молчание.
— Папа, — еле слышно прошептала она.
— Да?
— Мне жаль. Я не ожидаю, что ты поверишь мне. Я бы на твоем месте не поверила. Но это так. — Одинокая слеза скатилась по ее щеке. — И я попытаюсь это доказать.
Он наклонился и сжал ее руку.
— Я люблю тебя, Елена.
Появилась еще одна слеза, на мгновение дрогнула на ресничке, затем скатилась по ее лицу.
— За что?