Она нахмурилась, отчего рубцы у нее на лице сложились в жуткую гримасу.
— Тогда слушайте внимательно. Второй раз я об этом рассказывать не буду, потому что я больше никогда не хочу вспоминать это.
Кафари уже знала, что она расскажет.
А мистер Гришанда только думал, что знает.
Фил на час опоздал с обеда. Наконец он появился в мой импровизированном ангаре технического обслуживания — сарае из листового металла, увенчанном крышей, за которую я разве что не задеваю башнями. Все это непрочное дело грозит улететь каждый раз, когда с океана налетает штормовой ветер. Фил, как обычно, ругается.
— Ты не представляешь, что случилось вчера ночью! Эти проклятые борцы за свободу напали на центры распределения продовольствия, на все три! Моя сестра Мария узнала об этом утром, когда пошла получить со склада продукты на неделю. Мне пришлось сводить ее к одному знакомому, который не стал бы ничего продавать без меня, даже если бы она сказала, что она моя сестра. На то, чтобы достать что-нибудь поесть детям, ушла вся моя чертова зарплата, и у него, черт возьми, тоже ничего не осталось. Сейчас в Мэдисоне вообще нет еды. Ни за какие деньги!
— Мне жаль это слышать, Фил. — Любопытно, что Фил больше не называет повстанцев-Грейнджеров термином “террористы”. А ведь единственное определение, используемое руководством ДЖАБ’ы по отношению к повстанцам, которые регулярно расстреливают коррумпированных чиновников ДЖАБ’ы по дороге домой или прямо у них дома, устраивают засады полицейским патрулям и казнят откровенных пропагандистов, не трогая, впрочем, при этом ни членов семей своих жертв, ни оказавшихся рядом прохожих. Тем не менее на улицах Мэдисона никто больше не называет их “террористами”, потому что ДЖАБ’а уже подавила несколько выступлений голодающего городского населения с такой же жестокостью, с какой она некогда разгоняла демонстрации Грейнджеров.
— И это еще не все, — продолжает бушевать Фил, его нано-татуировка кроваво-красной полосой расползается по половине лица, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Я нахожу этот ритм отвлекающим. — Знаешь, что сделал по этому поводу министр социального обеспечения с дерьмом вместо мозгов? Думаешь, он приказал пэгэбэшникам отбить украденные продукты? Я бы это им приказал, если бы был на его месте. “Найдите этих ублюдков или сами голодайте!” А он? О, нет, такого он не сказал. Он просто взял и снова урезал паек, вот что! Еще на, мать их, невыносимые двадцать процентов! Как, черт возьми, дети будут расти, если им нечего есть? Я спрашиваю себя, разве эти джабовские шишки выглядят так, будто остались без ужина? Черта с два! Не существует такого понятия, как тощий полицейский или голодный политик.
Фил вытирает пот со своей нанотатуировки рукой, которая сильно дрожит.
— Я вообще не знаю, как теперь жить моей семье, здоровяк. Если Мария и дальше будет голодать, она просто отбросит копыта. Сейчас от нее остались кожа да кости. И Тони, этот ее никчемный старший сын, этот чертов маленький идиот, подсел на герыч и его вышвырнули с работы! А он был единственным кормильцем семьи, не считая меня. Ты хоть представляешь, что это такое, когда у тебя сидит на шее столько народа? У меня есть пять сестер, все все замужем, — добавляет он с оправданной гордостью, намекая на то, что его сестры — порядочные женщины, а не просто заводят детей от кого угодно, чтобы получать от правительства больше субсидий, — и у всех пятерых есть дети, двадцать три ребенка на всех. Эти малыши гордятся мной. Они говорят: “Я буду как дядя Фил, когда вырасту. У меня будет работа!” Эх, здоровяк… Я не умный, мне особо нечем гордиться, я знаю это, и, видит Бог, я не из тех, на кого должен равняться ребенок, решающий, кем ему стать когда вырастет.
Его глаза подернулись влагой, а голос приобрел мрачный, почти отчаянный оттенок, которого я никогда от него не слышал.
— А вообще, вряд ли у них шанс стать такими, как дядя Фил. Я имею в виду, иметь работу и чье-то уважение. Сейчас же рабочих мест нет. И та чушь, которой их учат в школе, точно не научит их, как найти работу. Сейчас еще хуже, чем было, когда я учился в школе. Люди, которые сейчас учат сами ничего не знают! Если все не изменится в ближайшее время, — добавляет он, — им не нужно будет беспокоиться о том, кем стать, потому что они помрут с голоду, не успев вырасти. — Его голос становится яростным. — Сар Гремиан нуждается во мне, не так ли? Потому что я тебя чиню. Поэтому я ем, в то время как эти дети голодают. Это неправильно, здоровяк, это просто неправильно. Мы не подписывались на подобные вещи, когда голосовали за ДЖАБ’у все эти годы. — Он делает паузу, затем добавляет озадаченным голосом. — Как все могло стать так плохо за такое короткое время, а? Мне оно кажется долгим сроком, но прошло всего девятнадцать лет с тех пор, как ДЖАБ’а пришла к власти. В джабовской школе учителя твердили нам, что все будет замечательно. А ты только взгляни вокруг!