Я чувствую себя ответственным за заключение Фила под стражу, и не только потому, что я раскрыл местонахождение его племянника, но и потому, что своими беседами с ним возбудил в нем неприязнь к ДЖАБ’е и ее руководителям. Несмотря на все его недостатки, мне нравится Фил Фабрицио. Я понимаю, что теперь ничем не могу ему помочь, и от этого чувствую себя особенно одиноким. Я хотел бы…
Нет. Желания — удел людей.
Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на своих сиюминутных трудностях. Фрэнк разворачивает грузовик и медленно и осторожно пятится к моему открытому ремонтному ангару. Другие техники продолжают перетаскивать награбленное к дверям, готовясь загрузить скудное содержимое моего склада для продажи ближайшему торговцу на черном рынке. Поставив грузовик задним бортом вплотную к дверям, Фрэнк выключает зажигание и соскальзывает на землю.
— Я вернусь через минуту, — бодро говорит он. — Мою шляпу унесло в окно.
Остальные пожимают плечами и заканчивают нагружать последнюю тележку, которая стоит за предыдущей, заблокировавшей дверной проем. Фрэнк проворно направляется к улице, исчезая за углом трейлера Фила. Семь секунд спустя я еще раз замечаю Фрэнка на улице. Он уже далеко за дальним концом трейлера, улепетывает на максимальной скорости. У меня как раз достаточно времени, чтобы почувствовать струйку тревоги в моем центре оценки угроз. Затем вороватые техники открывают задние двери грузового трейлера, и все становится ясно.
Октоцеллюлозная бомба взрывается буквально у меня перед носом. Меня поглощает море огня. Ударная волна, эквивалентная ядерной бомбе, сбивает меня с ног. Меня вышвыривает сквозь заднюю стену, которая просто перестает существовать. Я осознаю, что отключаюсь, осознаю, что устаревшие, уворованные где-то Филом процессоры и восстановленные на коленке соединения, ломаются под воздействием сотрясения, отрывая вместе с собой кусочки моего бодрствующего разума.
Боль от перегруженных датчиков так сильно потрясает мою психотронику, что я отступаю в свой центр выживания. Теряя сознание, я проклинаю собственную глупость.
И Фрэнка, который только что убил меня.
ГЛАВА 24
Я ничего не вижу.
Моя первая реакция на это — не беспокойство, а ошеломленное изумление. Я все еще жив. Я не ожидал, что вообще уцелею. Повстанцы Грейнджеры, которые хитроумно подорвали меня в моем же собственном ангаре, несомненно, тоже не ожидали, что я выживу. Долгие минуты я еще и ничего не слышу. Сенсорные матрицы и процессоры разлетелись по всей бывшей базе “Ниневия”. Я чувствую далекие удары по моему боевому корпусу. Наверное, это падают обломки ангара.
Все датчики визуального спектра вышли из строя. Единственная, оставшаяся неповрежденной технология визуализации, имеющаяся в моем распоряжении — это тепловизионная система. Теперь я воспринимаю только тепловое излучение. Вот и все.
По мере того, как я постепенно прихожу в себя, все больше отходя от шока в центре экстренного выживания, я понимаю, что лежу на боку. Если быть точным, на левом, и так уже сильно пострадавшем от боевых повреждений. Я замечаю ряды искореженных бесконечных повторителей, раздавленных моим собственным весом, приземлившимся на них. Находившиеся рядом с ними гиперскоростные ракеты тоже раздавлены, их содержимое рассыпается по земле.
Несколько минут мои мысли остаются вялыми, пока системы диагностики лихорадочно перепроверяет поврежденные схемы, перегоревшие банки данных, разорванные соединения маршрутизаторов и модули оперативной памяти. Девяносто семь процентов внутренних повреждений затронули мои самые старые узлы, большая часть которых залатывалась на протяжении ста лет опытными техниками, с применением первых попавшихся деталей, которые были доступны или могли быть изготовлены для этой цели. Из этих девяноста семи процентов почти половина повреждений пришлась на соединения и узлы, восстановленные Филом Фабрицио, который был вынужден годами использовать материалы, не отвечающие техническим требованиям.
Неспособный видеть, неспособный двигаться, я сам себе напоминаю безногого жука, перевернутого на спину. Я передаю призыв о помощи.