Гаст Ордвин уже собрался было продолжить свое выступление, когда дверь слева от трибуны с грохотом распахивается. Ордвин повернулся на звук вместе с объективами камер. В студию ворвался мечущий громы и молнии Витторио Санторини. При виде президента Джефферсона репортеры повскакали со своих мест. Во взгляде Витторио Санторини безумная скорбь, а в скрюченных пальцах, которые отталкивают Гаста Ордвина в сторону и вцепляются в трибуну — ненависть. Он пристально смотрит в камеры, разглядывая что-то, чего, как я подозреваю, больше никто не видит, как сумасшедший, боящийся теней, которых не существует. Его рот беззвучно шевелится в течение семи целых и тридцати пяти сотых секунд.
Когда он обретает голос, звук получается резким, как у электропил, вгрызающихся в камень.
— Люди, убитые сегодня, беспомощные, невинные люди… убитые в их собственных прекрасных домах, будут отомщены. Эта жестокость не останется безнаказанной! Я не успокоюсь, пока справедливость не восторжествует. Я не остановлюсь, пока мы не прольем достаточно крови, чтобы успокоить души наших убитых близких. Мы должны… мы уничтожим этих мясников, до последнего безумного убийцы. Смерть, говорю я! Смерть всем им, всем нашим врагам, повсюду. Эти террористы должны умереть. Они должны страдать от ужаса и агонии, как страдали мы. Клянусь перед богами наших предков, я уничтожу этих извергов!
Репортеры сидят в ошеломленном молчании.
— Запомните эти слова, потому что чаша моего терпения переполнена! Я устал играть по цивилизованным правилам. Грейнджеры утратили всякое право на справедливость или сострадание. Они взрастили свой смертоносный культ насилия, подобно садовнику, выпалывающему сорняки. Они ненавидят нас слепо и абсолютно. Они подпитывали эту ненависть, подпитывали ее с любовью, как безумец, бросающий мясо диким львам. Они отравили нашу почву, разрушили процветание нашего мира. Мы должны прислушаться к урокам, преподанным нашей самой священной книгой, урокам, которые дают нам это предупреждение: “По плодам их узнаете их”. Я спрашиваю вас, мои самые дорогие друзья, какие плоды принесли эти грейнджеры? Терроризм! Ненависть! Убийства! Армия больных монстров! Они подпитывали свою ненависть ложью. Они контрабандой ввозили оружие от инопланетных торговцев. Они приказали своим мясникам убивать нас, как бешеных волков. Они вонзили нож в сердца и души самых лучших и щедрых людей ДЖАБ’ы…
У Санторини подступил к горлу комок, и он замолчал, не в силах продолжать. Он неподвижно стоит за трибуной, дико уставившись остекленелыми глазами куда-то в пространство. Он быстро сглатывает, моргает, чтобы очистить влажные глаза, затем рычит от внезапной ярости.
— Недостаточно просто арестовать этих извергов. Бич Грейнджеров должен быть вырезан под корень! И именно это я обещаю. Я буду использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы уничтожить эту заразу. Я не успокоюсь, пока каждый грейнджер в нашем прекрасном, израненном мире не будет схвачен и не будет вынужден заплатить за свои чудовищные преступления против человечности! Смерть грейнджерам!
Слюни летят как из ведра. Президент Санторини так же неуправляем, как гражданская война, бушующая в каньонах Джефферсона и на городских улицах. Возможно, это дерзко с моей стороны, но, похоже, никто не заинтересован указать президенту на то, что не Грейнджеры привели в действие бомбу, убившую его сестру. Я начинаю сомневаться в том, что Санторини способен адекватно руководить государством, что запускает внутренние сигналы тревоги и предупреждения, которые проносятся и скачут по моим запутанным схемам. Я не должен судить о психическом состоянии президента Джефферсона, а только выполнять его приказы.
Он обезумел, он во власти сильных эмоций, но его высказывания относительно Грейнджеров находятся в пределах чрезвычайных полномочий, предоставленных президенту конституцией. В чрезвычайно угрожающей ситуации закон предусматривает возможность полного уничтожения смертельно опасного противника. Это вполне укладывается и в параметры моей собственной программы ведения боя. Сегодняшняя атака демонстрирует более чем достаточную угрозу.