Елена кивнула, чувствуя себя почти оцепеневшей. Работа с городскими партизанами была далека от работы курьера по доставке оружия и продовольствия в лагеря Грейнджеров. Жизни ее друзей — и, возможно, многих других невинных людей — зависят теперь от нее, от ее обучения других студентов пониманию, как могут думать массы горожан, которым двадцать лет промывали мозги джабской чушью, до тех пор пока они не потеряли терпение и не стали убивать всех направо и налево. Девушка вспомнила отвратительную смесь высокомерия, жадности, эгоизма и глупости, которая была всей ее жизнью на протяжении пятнадцати лет.
Думать об этом оказалось очень неприятно. Но проще, чем ей хотелось бы признать. Думать самостоятельно и принимать собственные решения было тяжелой работой, почти такой же тяжелой, как пытаться быть дочерью Саймона Хрустинова — или Кафари Хрустиновой. Соблазн позволить кому-то другому думать и принимать решения был как песня сирены, смертельно притягательная, и все городское население Джефферсона два десятилетия жило под ее чарами.
Будет нелегко научить уверенных в себе боевиков вести себя как люди, которые отказались от ответственности практически за каждое решение, принимаемое обычным человеком тысячу раз в день. Масштаб работы, с которой ей предстояло столкнуться, был достаточно большим, чтобы напугать ее. В своем роде это было хуже, чем пойти в бой. Для этого требовалось мужество иного рода.
Остальная часть путешествия промелькнула как в тумане. Елена работала по двадцать часов в сутки, разъясняя студентам джабское мышление, структуру убеждений и поведение. Они были потрясены культурой, к взаимодействию с которой она готовила их, но трудились не покладая рук, впитывая новую для себя информацию, как губки.
В редкие моменты отдыха Елена разговаривала с Эстебаном и другими бывшими солдатами, выслушивала их планы, пыталась понять, как они думают — и почему они так думают. Она слушала, пока усталость не смыкала ее веки, затем падала на свою койку и спала достаточно, чтобы начать все сначала на следующий день. Она все еще не чувствовала себя достаточно готовой, когда они вышли из гиперпространства и вошли в звездную систему Джефферсона, сбросив скорость для межсистемного сближения с родной планетой Елены.
Они собрались в кают-компании корабля, чтобы наблюдать за движением корабля по звездной системе Джефферсона с установленных там больших обзорных экранов. Студенты наблюдали за происходящим с острым, щенячьим волнением. Ветераны наблюдали в напряженном молчании, с контролируемым напряжением, подобным загнанной в клетку молнии, ожидая, когда грозовые тучи разойдутся, позволив им высвободить сдерживаемую потребность в насильственных действиях. Елена обнаружила, что наблюдает за их лицами гораздо больше, чем за обзорными экранами, которые показывали их прохождение через пустые просторы внутрисистемного пространства. Планеты-соседи Джефферсона были далеко разбросаны по своим орбитам, как набор детских кубиков, некоторые из них находились на противоположной стороне от солнца Джефферсона, другие вращались далеко по левому и правому борту.
В результате единственным, на что можно было посмотреть, был сам Джефферсон, который медленно превращался из булавочного огонька в садовую горошину и мраморный шарик. При виде родной планеты Елена ощутила тоску по ней, смешанную со страхом и ненавистью. Ее прекрасным родным миром, сверкавшим на экране голубой звездочкой, правят люди, чьи сердца так же пусты и холодны, как космическая бездна. На лицах бывалых солдат тоже возникло странное выражение.
Поэтому она наблюдала за ветеранами, пытаясь прочесть сложный калейдоскоп эмоций, сменяющих друг друга в их глазах. Когда Эстебан заметил ее внимание, он выдержал ее взгляд, начал было что-то говорить, но осекся и замолчал, явно сбитый с толку попыткой сообщить непередаваемое. Ей удалось выдавить кривую улыбку, пытаясь дать ему понять, что она понимает его неспособность выразить свои чувства. Он долго смотрел ей в глаза, затем удовлетворенно кивнул и снова переключил внимание на экран. У Елены задрожали руки. Этот молчаливый обмен репликами, настолько краткий, что его едва ли можно было назвать беседой, глубоко потряс ее. Она поняла, что ей не узнать всего, что хочется, просто разговаривая с опытными людьми или разглядывая тех, кто был свидетелем гибели целых миров.
Она не хотела думать о гибнущих мирах.
Когда они заходили на посадку, ориентируясь по навигационным буям, отмечающим свободные полосы движения мимо спутников Джефферсона, Елене вообще не хотелось ни о чем думать, потому что каждая мысль, вертевшаяся в ее голове, вызывала неистовое трепетание паники, подобно крыльям перепуганной птицы, пытающейся проложить себе путь к спасению. На Джефферсоне она ни секунды не будет чувствовать себя в безопасности. И даже на этом грузовом судне, которое через короткое время откроет свои грузовые отсеки и абордажные люки для высадки безопасности не осталось.