— Прости меня, — глупо сказала Елена, имея в виду, что она сожалеет о том, что ее детство было потрачено впустую, и о горьких воспоминаниях, которые у них остались.
Мать не спросила Елену, за что та просит прощения. Вместо этого она прикусила губу и прошептала в ответ:
— И ты меня прости.
— За что?! — ошеломленно спросила Елена.
— За то, что я солгала тебе. Велела сказать, что погибла… — Боль горела в глазах ее матери. Не боль разлуки. Боль глубокого и жгучего стыда.
Внезапно вспыхнул гнев, гнев на то, что ее матери стало стыдно.
— Не смей извиняться за это! Это моя вина! Моя и ничья больше! Ты думаешь, я до сих пор не поняла этого?
— По крайней мере, ты не ударила меня по носу, — дрожащими губами прошептала Елене мать.
Девушка не выдержала и рассмеялась, но вместо смеха очень скоро раздались всхлипывания. Это изливалось что-то очень долго лежавшее камнем на ее еще не закаленном сердечке. Кафари шагнула к дочери, а может, это сама земля наклонилась, и Елена оказалась в объятиях матери. Время остановилось, а девушка наслаждалась теплом родных рук, лечившим ее незарубцевавшиеся раны. Елена никогда не испытывала такого ощущения и не осознавала, насколько пустой была ее жизнь без этого.
Наконец ее мать заговорила. Не о серьезном, просто о мелочах. Как однажды Елена ободрала колени. Вспомнила ее любимое платье, которое они выбирали вместе. Школьную пьесу, в которой Елена играла настолько неумело, что снесла большую часть декораций, но лишь сорвала бурю аплодисментов, импровизируя так искусно, что все выглядело как запланированная часть пьесы. Она и не подозревала, что ее матери было о чем вспомнить с радостью. Но самым большим сюрпризом стало то, что ее мать сунула руку в карман униформы и достала что-то, аккуратно завернутое в лоскуток бархата.
— Я вернулась за ним, — сказала она тихим голосом. — В ту же ночь, когда весь город все еще был в хаосе. Было несколько вещей, которые я не могла оставить, а мародеры подожгли здание как раз в тот момент, когда я собиралась оттуда уходить. — Мать вложила ей в руку лоскуток бархата. — Разверни.
Елена развернула ткань, и у нее перехватило дыхание. Жемчуг. Ожерелье, которое они с матерью, бабушкой и дедушкой сделали вместе на ее десятый день рождения. Она не могла ничего сказать. Слова, звучавшие в ее сердце, были слишком велики, чтобы протиснуться сквозь горло.
— Давай-ка посмотрим! — сказала Кафари, расстегивая застежку.
В свое время шнурок сделали длинным, и девочкой Елена складывала его вдвое. Сейчас ожерелье было как раз впору.
— Ты выглядишь с ним как ангел, — с улыбкой сказала ее мать.
Елена снова заплакала.
— Ты спасла его, — выдавила она. — Ты спасла так много…
— Это входит в мои должностные обязанности, — сказала ее мать, снова улыбаясь и вытирая слезы со щек Елены. — Спасать президентов. Руководить восстаниями. Сохранять жемчуг.
— Ты уверена, что я его достойна?
Глаза ее матери увлажнились.
— О, милая, никогда даже не думай об этом. — Она убирала влажные волосы с лица Елены. — Не забывай, я получала сообщения отца все четыре года. Иногда я плакала, я так горжусь тобой.
— Только непонятно почему.
— Спроси своих друзей, прилетевших за тобой на Джефферсон! — улыбнувшись, ответила Кафари.
— Не могу. Я слишком боюсь ответа, — призналась Елена.
— А ты поумнела… Это хорошо. Мудрость тебе понадобится, — негромко проговорила Кафари, напомнив этими словами дочери о том, почему они сейчас сидят в темной коморке в недрах Каламетской плотины. — Расскажи-ка мне лучше о твоих товарищах.
Елена говорила спокойно, описывая их навыки, откровенно оценивая их возможности и слабые места и сообщая о том, что ее отец намеревался им поручить и как они могли способствовать успеху восстания. Ее мать слушала спокойно, не перебивая, но у нее на лице было написано пристальное внимание, которое напугало бы Елену, если бы она не была так сосредоточена на том, чтобы рассказать все как можно лучше. Она также передала снаряжение, которое они привезли: дополнительные костюмы биохимической изоляции, противовирусные препараты и противоядия от различных военных агентов, которые, как подозревали на Вишну, могли оказаться в распоряжении Санторини. А еще медицинское диагностическое оборудование и боевые наркотики, недоступные нигде на Джефферсоне.
Большое количество этих веществ и оборудования уже было отправлено в разные повстанческие лагеря на небольших аэромобилях, стартовавших с подъемной платформы Боло. Но ни один из них не смог приблизиться к Каламетскому каньону, по крайней мере, пока тут стояла тяжелая артиллерия, которую правительство бросило против здешних защитников.