Когда обстрел наконец прекратился, Елена не могла до конца поверить, что это тишина звенит у нее в ушах. Она стояла, тяжело дыша, взмокшая от пота и дрожа всем телом. Ее немного утешал тот факт, что генерал Гамаль был не в лучшей форме, чем она. Он тоже стоял, тяжело дыша.
— Проклятые ублюдки сегодня дали нам жару! — наконец выговорил он.
Сквозь дым появилась Рейчел, прихрамывая, направляясь к ним.
— Хорошая работа, малышка, — сказала она Елене.
— Чертовски хорошая работа, — добавила Дэнни, вытирая пот рукавом.
Елена не выдержала и разрыдалась. Она сама не понимала, почему сейчас плачет, но Рейчел, кажется, совсем не удивилась. Она обняла одной рукой дрожащие плечи Елены и просто держала ее в течение долгого, успокаивающего момента. Дэнни нежно коснулся ее мокрой щеки.
— Не стыдись своих слез, девочка. Они доказывают, что у тебя сердце в правильном месте. Твоя мама будет гордиться тобой.
Елена сглотнула, пытаясь взять свои эмоции под контроль. Она посмотрела в сторону прохода, который вел из Гиблого ущелья в главный каньон, пытаясь оценить, насколько сильно они пострадали. Лагерь беженцев был разрушен. По меньшей мере половина палаток была объята пламенем. Люди все еще бежали, пытаясь добраться до края каньона, подальше от открытого пространства. Сотни людей — может быть, тысяча или больше — неподвижно лежали в центре горящего лагеря. Сначала она не поняла, что видит, поскольку люди, все еще бегущие, начали падать без видимой причины. Затем она напряглась.
— Что-то не так! — закричала она, настойчиво указывая. — Взрывов нет, но люди падают…
Дэнни яростно выругался. Рейчел и другие выжившие артиллеристы бросились к своим рюкзакам со снаряжением. Более половины этих рюкзаков было сорвано с дамбы во время боя. Защитных костюмов осталось очень мало. Дэнни схватил ее за запястье и потащил к входной двери, одновременно выкрикивая предупреждение в свой наручный коммуникатор.
— Газ! Они применили газ! Объявить тревогу! Наденьте биологическую защиту!
Страх вонзил ледоруб в грудь Елены. Он застрял в ее сердце.
— Мама! — Она вцепилась в свой наручный коммуникатор, вспомнив, что не знает командной частоты. Завыла душераздирающая сирена. Елена и Дэнни перепрыгивали через разбросанное оборудование и обломки, спотыкаясь снова и снова, продвигались вперед. Они достигли входной двери как раз в тот момент, когда ударил очередной артиллерийский залп. Взрывы снова наполнили воздух пламенем и грохотом. Кто-то открыл дверь перед ними. Дэнни поднял Елену и буквально швырнул ее внутрь. Мир перевернулся, пока она распласталась в воздухе. Она увидела, как упал Дэнни, кувыркаясь через дверной проем. Она приземлилась, неловко перекатившись вперед по бетонному полу, и врезалась в стену как раз в тот момент, когда дверь захлопнулась.
Дэнни все еще был снаружи.
— Дэнни! — Крик разрывал ей горло.
Кто-то схватил ее, запихнул в костюм, нахлобучил на голову шлем и туго застегнул молнию. Когда она сфокусировала взгляд, то увидела двух человек, склонившихся над ней. Фила Фабрицио она узнала по лицевой панели его биозащитного снаряжения. Даже его нанотатуировка была белоснежной, как лед. Под другой лицевой панелью был пустой взгляд боевого шлема командирского класса. Низкий голос коммодора Ортона произнес:
— Генерал Гамаль не выжил, дитя мое.
Она снова начала плакать, что было серьезной ошибкой, потому что не было никакой возможности вытереть глаза или высморкаться под шлемом биокостюма. Это было нечестно! Он так много пережил! Был так важен для успеха восстания. И он умер по наихудшей, глупейшей из возможных причин: спасая ее. Она того не стоила! Даже десять таких, как она, не стоило бы того… Горе застряло у нее в горле. На ее месте вспыхнула холодная, жестокая ярость, поднимаясь из ее сердца и проникая, как расплавленное пламя, сквозь каждую молекулу. Это превратило ее решимость в закаленный алмаз.
Она уничтожит их.
Всех!
Начиная с проклятого Витторио.
Саймон никогда раньше не бывал в этой части Мэдисона. Район был захудалым, полным мусора. Среди покосившихся домов слонялись стайки голодных дворовых ребятишек. Любой взглянувший в их потухшие глазенки видел там лишь недоверие и отчаяние. Они не играли в игры и даже не болтали, как обычные дети. Они просто сидели на грязных бордюрах с плохо обутыми или босыми ногами, пиная мусор в сточных канавах, или обнимали бетонные ступеньки, которые вели от потрескавшихся тротуаров к покосившимся дверным проемам многоквартирных домов.