— Да, сэр!
Витторио все еще злорадствовал на экране. Он понятия не имел, что вот-вот попадет в вентилятор. Если повезет, Витторио засосет прямо в лопасти. Саймон встретился взглядом с Марией.
— Активируй всю свою сеть! Прямо сейчас. Выведи своих людей на улицы и не дай этому городу развалиться на части. И если тебя не затруднит, я бы хотел, чтобы ты и твой сын сопроводили меня в студию вещания ПГБ. А если дочь готова рискнуть, можно, чтобы и она присоединилась к нам. Я собираюсь нанести небольшой визит Полу Янковичу. И я бы очень хотел, чтобы остальная часть Джефферсона познакомилась с вами. Всеми.
Злобная радость зажглась в глазах Марии.
— Мне не терпелось познакомиться с этим ревущим ослом.
— Хорошо. Пойдем представимся ему.
Городская команда разошлась, чтобы активировать свою разрозненную сеть. Саймон последовал за Марией и ее семьей на улицу в сопровождении одного из городских партизан, который привел блудного сына домой.
— Машина здесь, — сказал грубо одетый мужчина, указывая большим пальцем в сторону мрачного, грязного переулка. Саймон не знал его имени, поскольку в наши дни городские боевики были ничуть не менее осторожны, чем грейнджеры. Машину охраняли еще двое мужчин, чьи пистолеты, которые они носили открыто, служили предупреждением для всех, кто мог заинтересоваться этой машиной.
Поблизости никого не было, в основном потому, что на улице сейчас вообще никого не было. Исчезли даже кучки оборванных детей. Мария огляделась по сторонам. На первый взгляд она казалась испуганной, но на самом деле ее глаза сверкали ненавистью и решимостью.
Они забрались в потрепанный наземный автомобиль и выехали. Машина смотрелась ветхой и проржавевшей громадиной, но за ее обманчивым внешним видом скрывался двигатель, который урчал, как сытый лев. Трущобы были зловеще тихими, но, добравшись до более процветающей части города, они столкнулись с обычным движением — оживленным потоком людей, направляющихся домой или на ужин. Богатые светские львицы направлялись в город, чтобы посетить танцевальные клубы и театры, весело пройтись с друзьями по вечерним магазинам — занятие, которое теперь могли позволить себе только богатые, — и окунуться в водоворот высокой моды обычного столичного вечера. Правительственные учреждения все еще горели огнями, где бюрократы следили за ходом войны на уничтожение, которую они только что развязали против беспомощных беженцев в Каламетском каньоне.
Пассажиры автомобиля ехали молча.
Тишина была такой глубокой, что астматический хрип кондиционера наземного автомобиля казался оглушительным. Они были в двадцати минутах езды от корпоративной штаб-квартиры P-Net, в которой размещалась крупнейшая новостная сеть на Джефферсоне, когда наручный коммуникатор Саймона подал кодовый сигнал. Он мягко коснулся его.
— Это Черный Лев. Валяй.
— Мы на месте, — сказал Стефан. — Поможешь нам немного? Что-нибудь вроде двенадцатого пункта Альфы Три?
— Сейчас узнаю. Будьте готовы к голосовому сигналу, если этот путь закрыт, или разрешающему условному сигналу, если Красный Лев сможет его реализовать.
— Вас понял, готовы.
Он сменил частоту.
— Красный Лев.
К Кафари вернулся ее голос, четкий и владеющий собой, если уж на то пошло.
— Говори, Черный Лев.
— Мне нужно выполнить Альфа Три, пункт двенадцатый. Кому-то с вашей стороны придется отключить сеть.
— Двенадцатый? — Удивление уступило место острой, как сталь, сосредоточенности. — Только в Мэдисоне или вообще повсюду?
— В Мэдисоне точно. Может быть пригодится еще в пойме Адеро. Мы хотим кое-кому пожелать спокойной ночи.
Смешок Кафари был достаточно злым, чтобы напугать сатану.
— Будет им темная ночь, но придется немного подождать.
Прошло несколько минут. Пять. Семь. Двенадцать. Саймон наклонился вперед и спросил водителя:
— Вы можете настроиться на трансляцию Витторио?
— Вы что хотите, чтобы меня вырвало?! — пробормотал тот, но все равно включил информационный экранчик. Как и двигатель, устройство связи было первоклассной военной моделью, которая либо была захвачена рейдерами у пэгэбэшников, либо было родом из контрабанды, которую Саймон отправлял Кафари на протяжении многих лет. Экран ожил. Витторио все еще стоял за трибуной, его лицо горело богопротивной страстью. Он сотрясал воздух дикими, экстравагантными жестами, стучал по трибуне сжатыми кулаками, кричал о своей ненависти и злорадном триумфе в микрофоны и камеры.