И молился, чтобы его мнение оказалось ошибочным.
Я слежу за передвижением президентского кортежа и его пунктом назначения, Объединенным залом собраний Сената и Палаты представителей Джефферсона, через различные источники. Интерьер зала собраний был продуманно оборудован системой безопасности, которая включает камеры, которые просматривают все помещение, обеспечивая мне полную визуальную и звуковую доступность. Сенаторы и представители неформально общаются, объединяясь в группы, которые я кратко определяю как группы партийной принадлежности, спокойно обсуждая вопросы, требующие решения, и предстоящее голосование.
Члены Верховного Суда образуют другую, замкнутую группу, которая не общается ни с кем, только друг с другом. Секретари и техники снуют, как потревоженные насекомые, проверяя кабели и электрические соединения, следя за тем, чтобы информационные экраны у каждого кресла функционировали и имели правильную документацию, настроенную и готовую к просмотру, наполняя чашки водой, кофе и другими предпочтительными напитками — словом, идет обычная подготовка к заседанию людей, от которых зависит судьба всей планеты.
Новостные ленты, предназначенные для трансляции через информационную сеть, транслируют все, что происходит на улице перед зданием Объединенного законодательного собрания. Сотрудники службы безопасности стоят на страже на различных контрольно-пропускных пунктах. Служащие, которым поручено парковать воздушные и наземные автомобили прибывающих высокопоставленных лиц, снуют между подъездной дорожкой и подземной парковкой, примыкающей к Залу. Камеры журналистов направлены на Парламентскую площадь, простирающуюся между улицей Даркони и внушительным зданием, в котором заседают законодатели Джефферсона. Она заполнена зеваками, недовольными и журналистами с разнообразными приборами связи. К моменту начала судьбоносного заседания на площади собралось не менее четырех тысяч ста двадцати восьми человек.
Я прослушиваю более пятидесяти отдельных каналов только на Парламентской площади, не считая внутренней системы безопасности Зала собраний. Результат представляет собой калейдоскопическую мешанину, подобную той, какую насекомые, несомненно, воспринимают своими глазами со множеством линз, но у меня нет проблем следить за различными потоками данных, сортируя сигналы в целостную и всеобъемлющую картину происходящего.
Методы, которыми я при этом пользуюсь, далеко не так интересны, как то, что я вижу и слышу.
Я уже выявил агитаторов в этой толпе. Моей задачей было следить за их действиями и тем эффектом, который они оказывают на население Джефферсона, особенно на городской контингент, который оказался эффективным инкубатором неудовлетворенности и негодования. Витторио Санторини виднеется в первом ряду протестующих. Сейчас он сменил живописный студенческий наряд на замызганную рабочую спецовку, хотя он сам и его младшая сестра Насония отнюдь не бедствуют и вообще имеют мало общего с джефферсонским рабочим классом. Санторини — дети руководителя Торгового консорциума “Таяри”, горнодобывающего и производственного магната, деятельность компаний которого хоть слегка пострадала, но не была уничтожена во время войны.
Я не понимаю мотивов, стоящих за их все более успешной кампанией по продвижению организации, которую они создали как некоммерческое образовательное агентство и агентство по борьбе с бедностью. Они не производят ничего, кроме слов, и никому не дают ничего, кроме лозунгов и ненависти. У популистской “Джефферсонской Ассоциации Благоденствия” есть официальный манифест, который меня сильно озадачивает. Из семи тысяч ста двадцати пяти слов программного документа ДЖАБ’ы, девятьсот девяносто восемь — откровенная ложь. Восемьдесят семь процентов оставшихся шести тысяч ста двадцати семи слов искажают известные факты до степени, граничащей с ложью.
Почему люди искажают факты?
Ведь ложные представления могут нанести ущерб благосостоянию общества. Искажения такого масштаба неизбежно приводят к решениям, основанным на дезинформации. Неверные решения, принятые с использованием ошибочных данных сделают все население Джефферсона легкой добычей во время следующего вооруженного столкновения. Учитывая явно высокие риски, почему люди так любят искажать доказуемые факты? Что еще более тревожно, так это то, почему люди слепо верят подобным искажениям, когда точность подобных заявлений легко доказать или опровергнуть?