— Саймон, я принимаю сигналы реанимационной системы, к которой подключен президент Лендан. Его сердце не бьется. Признаков дыхания нет. Врачи скорой помощи, находящиеся рядом с ним, пытаются реанимировать. Их попытки не увенчались успехом.
Саймон закрыл глаза от ужасного знания, когда Ассамблея, все еще не подозревавшая о потере Джефферсона, поднялась на ноги. Они переговаривались, собирались в группы по партийной принадлежности и отправлялись на заседания комитетов. Саймон внезапно почувствовал себя обессиленным. Он остался там, где был, отчасти для того, чтобы не быть втянутым в бессмысленные разговоры, а отчасти потому, что в этом зале не было ни одной души, которая хотела бы, чтобы он был здесь.
Но прежде чем эта мысль закончила отдаваться эхом в охватившем его унынии, Саймон увидел ее. Она проталкивалась сквозь поток покидавших зал политиков, стараясь во что бы то ни стало прорваться внутрь зала. Долгое время Саймон буквально не мог поверить собственным глазам. Ведь она должна следить за его выступлением в кругу семьи, в Каламетском каньоне. Не может быть, чтобы она была всего в десяти метрах от него — и притом быстро приближалась, — проталкиваясь сквозь расходящуюся толпу. Он не мог пошевелиться, с растущим изумлением наблюдая, как она рвётся к нему, как боевой корабль, стремящийся под вражеским огнем к своей цели.
Она.
Выражение ее лица, пока она преодолевала последнее расстояние между ними, напугало Саймона до полусмерти. Свирепость. Нежность. Красота. Ее опустошенные глаза наполнились слезами, гордостью и состраданием. А он не мог говорить, не мог пошевелиться, не мог понять, как она вообще здесь оказалась. После мимолетного колебания Кафари погладила рукой его щеку. Тепло этого прикосновения прогнало боль, жгучую тоску одиночества и мрачные воспоминания. Потом она крепко и нежно обняла его обеими руками, и Саймон взглянул на мир другими глазами. Он сжал Кафари в объятиях так крепко, что несколько мгновений им обоим было не перевести дыхания. Потом Кафари взяла мужа за руку и просто сказала:
— Пойдем домой, Саймон.
Он кивнул.
Он сделал все, что мог.
Джефферсону — и джефферсонцам — придется сделать все остальное.
Часть вторая
ГЛАВА 11
В приемной врача было полно народа.
Судя по всему, потерявшие работу джефферсонцы в основном тратили свободное время на размножение. Впрочем, Кафари было некогда размышлять о стремительном росте городского населения. Она радовалась шансу родить ребенка от Саймона — и слишком отвлечена предвыборными новостями, — чтобы зацикливаться на происходящем резком росте численности городского населения. Зал ожидания акушерско-гинекологической клиники мог похвастаться обязательным информационным экраном для просмотра новостных программ, ток-шоу, бессмысленных игр и мыльных опер, которые большинство вещательных станций Джефферсона показывали в стандартном тарифе, но из-за завтрашних президентских выборов — вместе с примерно половиной мест в Палате представителей и в Сенате — практически весь эфир был занят самой громкой историей в городе.
Эта история была популистским заказом на формирование общественного мнения, партией, которая обещала спасти Джефферсон от всего, что его беспокоило, от безработицы до гонореи и обычного насморка. Сейчас почти на всех каналах транслировали интервью с лидером ДЖАБ’ы Насонией Санторини, основавшей ее вместе со своим братом Витторио. Красота Насонии, воплощения городской утонченности, приковывала к себе взгляды и завораживала большинство мужчин. Ее волосы, темные и блестящие, соответствовали простому, лаконичному стилю, популярному среди работающих женщин. Приглушенные цвета и дорогие ткани изысканного покроя, создающие иллюзию простоты и непритязательности, создавали атмосферу спокойной, компетентной силы. Ее голос, низкий и страстный, не был ни торопливым, ни был резким, он излучал почти скорбную озабоченность, пронизанную тихим негодованием по поводу судебных ошибок, которые она так искренне перечисляла.
— …именно так и есть, — говорила она Полу Янковичу, телеведущему, который с некоторых пор стал невероятно популярен благодаря тому, что не щадил сил, рисуя джефферсонцам счастливое будущее, уготованное им ДЖАБ’ой. — Предлагаемый призыв в армию — это не что иное, как смертный приговор с одной глубоко тревожащей целью: депортация честной городской бедноты этого мира. Мы находимся в буквальном рабстве под прицелом безжалостного внеземного военного режима. Военная машина Конкордата ничего не знает о том, что нам нужно. От чего мы страдали и чем пожертвовали. Им все равно. Им нужна жизнь наших детей, наши заработанные потом и кровью деньги и богатства нашей планеты, которые они похищают у нас под дулом пистолета.