Все эти заявления были абсолютно бессмысленны и — в большинстве своем — откровенно лживы. Но в приемной и собравшаяся на улице толпа с жадностью ловили каждое слово выступавших. Как и тысячи и тысячи других людей в каждом крупном городском центре Джефферсона. Кафари почувствовала настоящее облегчение, когда медсестра вызвала ее, что позволило ей избежать отвратительного настроения в комнате ожидания.
Обследование у гинеколога стало единственным приятным событием за целый день.
— Все в полном порядке, — с улыбкой сказал врач. — Через пару месяцев вы уже будете нянчить дочку.
Кафари тоже улыбнулась, хотя у нее на глаза и навернулись слезы.
— У нас уже все готово. Детская и все остальное… Мы ждем только ребенка!
Врач улыбнулся еще шире:
— Подождите еще немного! У вас есть два месяца, чтобы как следует отдохнуть. Новорожденный младенец не даст вам много спать.
Когда Кафари оделась и вышла на улицу, толпа снаружи превратилась в людскую реку, густой и медленно текущий поток, запрудивший улицу, и каждый человек в нем — кроме Кафари — пытался добраться до парка имени Лендана, куда Кафари совсем не собиралась. Наземный автомобиль Кафари стоял в гараже на три квартала ближе к парку, что заставляло Кафари с трудом проталкиваться со своим раздутым животом сквозь плотную толпу людей. Она чувствовала запах дешевого одеколона, немытых тел, метеоризма и перегара. С трудом миновав один квартал, Кафари заволновалась. Она не любила толпы. В последний раз, когда она была рядом с толпой, она чуть не поплатилась за это жизнью.
А сегодня ей не приходилось рассчитывать на чудесное появление избавителя в лице Саймона.
Я должна выбраться из этой толпы, твердила она себе. Мне нужно хотя бы добраться до парковки. Она еще несколько часов не сможет проехать по этому бардаку, но она, по крайней мере, забьется в железную коробку машины, какой бы скромной та ни была. Она хотела, чтобы вокруг нее были металлические стены. Пуленепробиваемое стекло. И пистолет в бардачке.
Ты ведешь себя глупо, твердила она себе. Ничего страшного не происходит. Вон и гараж, всего в сотне метров или около того… Она добралась. Но увы, она не смогла приблизиться ко входу. Его заслоняли собой тела множества людей, целенаправленно шагавших к парку. Ее неумолимо несло вперед, не быстро, но неумолимо — и в значительной степени против ее воли — к сердцу парка Лендана. Теперь она была достаточно близко и могла видеть возвышавшийся над землей четырехметровый помост, такой обширный, что на нем поместился бы целый оркестр. Помост был оснащен микрофонами и динамиками высотой почти в три метра, задрапированными знаменами и флажками любимых цветов ДЖАБ’ы — золотого и темно-зеленого.
“Знамёна мира” ДЖАБ’ы — три оливковые ветви на фоне золотого заката, — развевались на вечернем ветерке со всех уголков сцены, с огромных, двадцатиметровой высоты растяжек за сценой, со столбов фонарей, даже с ветвей деревьев, где их развесили активисты. Добрая половина собравшихся тоже демонстрировала свои политические пристрастия, украсив себя желто-зелеными шарфами и платками. Кремовый костюм Кафари для беременных, сшитый специально для встречи с представителями внеземных поставщиков, капитанами судов и инженерами, заметно выделялся на фоне ярких праздничных цветов или более тусклых оттенков рабочей формы безработных фабричных рабочих.
Масса людей, в которую попала Кафари, остановилась примерно в шестидесяти метрах от сцены, у края парка. Спина Кафари уже болела от долгого пребывания на ногах, мышцы протестовали против напряжения, вызванного необходимостью долго держать на весу большой живот. К счастью, на ней была удобная обувь. После испытаний, выпавших на ее долю во время войны, Кафари вообще носила только удобную одежду.