В толпе вокруг нее стояли самые разные люди. Среди них, кажется, не было ни одного Грейнджера, но она смогла выделить несколько типов людей рядом с собой. Фабричные рабочие были очень узнаваемы. Как и ученики, старшеклассники и студенты. Другие, по-видимому, были представителями среднего класса, офисными работниками и владельцами магазинов, пострадавшими от спада розничных продаж всего, от одежды до наземных автомобилей.
У других была особая аура, которая говорила о “академичности”, скорее всего это профессора, преподаватели общественных и гуманитарных наук. И она не заметила ни единого человека, кто выглядел бы — хотя бы отдаленно — похожим на инженера или физика, но отовсюду доносились отрывки рассуждений, проистекавших из зародившихся за пределами Прародины-Земли философских и лингвистических учений о противоречиях в искусстве и литературе. Слышались доводы из области и таких псевдонаук, как астромантия, люминология и социография.
Дальнейшие размышления Кафари о роде занятий ее соседей были прерваны громовой музыкой из трехметровых динамиков. Низкий ритм барабанов ударил по ее костям подобно ударной волне. Если бы у нее было пространство для маневра, она бы зажала уши обеими руками. Барабаны были дикими, первобытными, они разбудили в толпе стадное чувство, и все в один голос завопили, а потом стали скандировать:
— Витторио! Витторио!
Можно было подумать, что собравшиеся заклинают богиню победы Викторию, а не приветствуют правящего лорда популистского ордена Джефферсонской Ассоциации Благоденствия. Заиграла дикая мелодия, контрапунктом к ритму барабана, будоражащая кровь и парализующая мозг. Люди кричали, размахивали знаменами с оливковыми ветвями на золотом поле, прыгали подпрыгивали на месте в неистовстве, которое оставило на Кафари синяки от слишком большого количества ударов плечами и локтями в мягкие места, к счастью, пока ни один удар не пришелся по животу.
Музыка играла в бешено нараставшем темпе. Затем знамена за сценой раздвинулись, и вперед вышел властитель умов всего Мэдисона — Витторио Санторини. Он шагал вперед, одетый с головы до ног в золотую ткань, сверкавшую в сгущавшихся сумерках. Там, где свет заката струился по сцене и двадцатиметровым знаменам, сиял золотой ореол света, похожий на изображение девы Мадонны с младенцем. Витторио Санторини, стоявший в центре этого ореола, сиял, как святой, только что сошедший с небес. Боже мой, Кафари поймала себя на мысли, Неужели никто не понимает, насколько опасен этот человек?
Когда он поднял обе руки, как пророк, раздвигающий моря, музыка мгновенно смолкла, и толпа замолчала на промежуток от одного удара сердца до следующего. Он стоял так долгие секунды, словно благословляя толпу в состоянии извращенного экстатического триумфа, в какой-то извращенной эмоции, которую Кафари не могла точно определить, но у нее по коже побежали мурашки, когда она увидела, как у Санторини демонически засверкали глаза.
— Добро пожаловать, — прошептал он в микрофон, — в будущее Джефферсона.
Толпа словно с цепи сорвалась. В воздухе загрохотал оглушительный рев тысяч голосов. Витторио, повелитель толпы, ждал, когда овации стихнут сами по себе. Он долго стоял, глядя на своих послушников, мягко улыбаясь им сверху вниз, а затем приласкал их своим опасным, бархатным голосом.
— Кто же подарит вам это будущее?
— ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!!!
Санторини снова улыбнулся. Потом он подался вперед, выдержал паузу…
— Тогда не проявляйте милосердия! — возопил он громче трубы ангела, возвестившей судный день. — Возьмем то, что принадлежит нам по праву! Наши права! Наши деньги! Наши жизни! Больше никаких солдат, призванных умирать за пределами мира!”
Не отдадим наших детей умирать в чужих мирах!
— Не отдадим!
— Не дадим раздавать наши деньги жадным фермерам!
— Не дадим!
— Не дадим губить нашу природу!
— Не дадим!
— Не дадим политикам жировать, пока мы голодаем!
— НЕ ДАДИМ!
— Ну и что же мы будем делать? — вкрадчиво вопросил Санторини.
— Голосовать! Голосовать! Голосовать!
— Правильно! Идите и голосуйте! Сделайте так, чтобы ваш голос был услышан. Требуйте справедливости! Настоящей справедливости. Хватит с нас Эндрюса, вылизывающего задницу милитаристам! Скажем “нет” войне!
— Нет войне!
— Пришло время сказать “Нет!” повышению налогов.
— Нет высоким налогам!
— Пришло время сказать “Нет!” безрассудным планам терраформирования и новым фермам.
— Никаких ферм!