— И, черт возьми, самое время сказать: “Больше никаких Эндрюсов!” — ни сейчас, ни когда-либо!
— Никаких Эндрюсов! Никаких Эндрюсов!
— Ты со мной, Джефферсон?
Толпа вновь взревела тысячами глоток, надрывавшихся до хрипоты в прохладном воздухе ночи, неумолимо надвигавшейся на Мэдисон. Вопли эхом отражались от стен здания Объединенного законодательного собрания, сумрачно возвышавшегося за спинами демонстрантов. Оно напоминало заплывшего жиром василиска, способного превращать в камень не только человеческие тела, но и разум людей, делая их послушными марионетками в чужих руках — в руках Санторини, который мог теперь вертеть ими, как ему заблагорассудится. Кафари стояла в гуще обезумевших, оравших во все горло людей. Ее била крупная дрожь. Ей стало страшно.
Санторини стоял на сцене, раскинув руки, наслаждаясь дикими звуками обожания, упиваясь ими, как изысканным вином. Это было гротескно. Непристойно. Страшно. Казалось, Санторини совокупляется с самим собой на глазах у собравшихся. Кафари хотела только выбраться из этой толпы, из безумия, бушующего в парке имени Лендана. Хотела оказаться рядом с Саймоном и обнять его, и увидеть у себя над головой орудия Сынка, охраняющего ночной покой своего командира и его супруги. В тот ужасный момент она поняла, что Джон Эндрюс обречен проиграть выборы. Она поняла это так же хорошо, как понимала программный код, необходимый для приведения в рабочее состояние психотронного мозга, подобного мозгу Сынка.
Мы в беде, о, Саймон, мы в беде… думала она.
Люди вокруг Кафари исступленно орали: “В — V — В — V!”
V значит победа. И В значит Витторио. Возвышавшийся на эстраде пророк на час вновь воздел руки к небу. Толпа замолчала, и во внезапной тишине стало слышно, как со звуками пистолетных выстрелов хлопают на ветру знамена ДЖАБ’ы, украшенные миролюбивыми оливковыми ветвями. Когда воцарилась абсолютная тишина, он сказал:
— Нас ждет много работы, друзья мои! Очень трудной, но очень важной работы. Мы должны одолеть монстров, правящих нами железной рукой и каменным сердцем. Мы должны сбросить ярмо рабства и вновь стать хозяевами нашей планеты. Нам придется восстанавливать заводы и магазины. Мы будем вновь строить собственное будущее. Мы должны добиться равноправия для всех, а не для горстки избранных. Мы должны заручиться правом на работу. Правом на экономическое равенство. Мы сами будем выбирать, куда нам идти и что делать! Куда нам посылать наших детей, а куда — нет! Что нам делать с нашей землей! С нашей водой и с нашим воздухом! Мы сами будем выбирать! Мы не будем молчать! МЫ БУДЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ!
— Мы начнем действовать прямо сейчас! — истошно возопил Санторини. — Сейчас, пока не стало слишком поздно. Мы берем ответственность на себя. Мы не будем дожидаться, пока глупцы и преступники вроде Джона Эндрюса нас уничтожат! Мы дадим им знать, что они могут на это не рассчитывать! И сделаем это так, что нас обязательно услышат!
Усиленный динамиками голос Санторини покрыл неистовый рев толпы.
— Вы со мной?!
— Да!
— Вы готовы стать хозяевами своей планеты?
— Да!
— А готовы ли вы воздать нашим врагам по заслугам? — его голос снова понизился до пронзительного шепота.
— ДА!
— Тогда требуйте власти! Требуйте ее прямо сейчас! Вперед! На улицы! Покажем нашим врагам, почем фунт лиха! Вперед! Вперед!
В темноте толпа хрипло вторила воплям Санторини, который с проворством макаки схватил микрофон на длинной стойке, размахнулся им, как дубинкой, и повернулся к невесть откуда возникшему огромному портрету Джона Эндрюса, нарисованному на стекле, освещенном лучами внезапно загоревшихся прожекторов. Витторио Санторини с размаха ударил тяжелыми ножками стойки по стеклу. На помост посыпались осколки разбитого изображения Эндрюса. Толпа взревела, как тысяча раненых гиппопотамов, и пришла в движение. Она расползалась в разные стороны, как амеба. Ее щупальца потянулись к выходам из парка, за которыми маячили здания Мэдисона. Полные ненависти яростные вопли сопровождались топотом тысяч ног и звуком разбитого стекла. Кафари пришлось припустить бегом к выходу из парка, чтобы ее не растоптали несшиеся с налитыми кровью глазами демонстранты. На бегу она в ужасе поддерживала живот. Она боялась за жизнь еще не родившегося ребенка. На счастье Кафари, толпа понесла ее в сторону гаража, где стояла машина… Внезапно разъяренные люди остановились, явно натолкнувшись на какое-то невидимое Кафари препятствие. В парке царил почти кромешный мрак. Добрую половину фонарей там уже выворотили с корнем или разбили. Магазины и офисы по краям парка смотрели в ночь зияющими провалами разбитых витрин и высаженных дверей. Лампы, все еще горевшие внутри магазинов, освещали свалку на улицах перед ними и фигуры людей, растаскивавших товары.