— Тебе надо поспать, — прошептал он.
— Тебе тоже.
— Я скоро лягу, милая, но сейчас на меня действуют стимуляторы. Мне нужно бодрствовать, пока этот кризис не пройдет. Но ты, — добавил он, поднимая ее на руки и неся в спальню, — укладываешь себя и нашу дочь в постель.
— Я хочу есть, — запротестовала она.
— Сейчас я что-нибудь придумаю.
Уложив жену на подушки, Саймон приготовил сэндвич, разогрел суп и отнес их на подносе в спальню. Войдя в спальню, он замер, а потом осторожно поставил поднос на столик у двери. Кафари спала. Во сне она больше походила на измученную маленькую девочку, чем на женщину на поздних сроках беременности, проведшую всю ночь в запертой машине с пистолетом в руках. Саймон подошел к кровати и погладил жену по лбу, но Кафари даже не пошевелилась. Он осторожно накрыл ее одеялом и вышел на цыпочках, захватив с собой поднос. Он захлопнул дверь с тихим щелчком. Она была дома в безопасности. В данный момент больше ничего не имело значение.
Позже у нас будет достаточно времени, чтобы поразмыслить о том, что произойдет дальше.
Послеполуденное солнце приятно ласкало ее кожу, когда Кафари покинула новый инженерный центр космопорта и направилась на парковку для сотрудников. Свежий ветер, дувший с моря, которое накатывало на берег всего в двух шагах от терминала, отчасти развеял застарелое отвращение от дня, проведенного в компании людей, кинувшихся на подброшенную им ДЖАБ’ой приманку, как безмозглая рыба. У нее звенело в ушах от бесконечных рассуждений о светлом будущем, уготованном Джефферсону Витторио Санторини. Она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить резкой отповедью тем, кто спрашивал, каково это — увидеть великого, чудесного Санторини воочию, оказаться прямо посреди эпицентра, когда полиция пыталась убить порядочных граждан, просто выражающих свое мнение.
Кафари дорожила своей работой. Поэтому она ограничилась ничего не значащими фразами и дала себе зарок никогда больше ничего не рассказывать своей секретарше о своей жизни вне офиса. По правде говоря, большинство коллег, которые, затаив дыхание, расспрашивали о пикантных подробностях, были разочарованы, узнав, что ей не пришлось испытать на себе действие нервно-паралитического газа. Теперь Кафари с трудом сдерживалась, отбиваясь от наседавших на нее уже пятый день подряд любителей леденящих душу подробностей, репортеров и усердных агитаторов ДЖАБ’ы, которые не могли пройти мимо женщины, спасшей жизнь президента Лендана и отравленной головорезами Джона Эндрюса.
Когда она добралась до своего аэромобиля, Кафари увидела нечто, переполнившее чашу ее терпения. Какой-то мерзкий агитатор налепил прямо на борт большую уродливую наклейку с размашистыми красными буквами, кричавшую: ДЖАБ’а всегда права!”
Так может быть только в трижды проклятом аду!
Кафари стала яростно отдирать намертво приклеившуюся наклейку. Обломав себе ногти и исцарапав борт нового аэромобиля, она окончательно вышла из себя и поклялась вытравить эту надпись кислотой и просто перекрасить машину. Она открыла водительский люк, втиснула свое неуклюжее тело на сиденье, забралась внутрь и зарычала на психотронное устройство, чтобы оно отвезло ее на посадочную площадку в Каламетском каньоне, которая была назначена местом голосования.
Впервые в жизни Кафари выругала правительство за то, что пытаясь уменьшить количество фальсификаций на выборах, оно настаивало на том, чтобы каждый избиратель проголосовал на контролируемом избирательном участке. Методы шифрования электронного голосования, используемые в Мали и Вишну, которые позволяли людям голосовать через информационную сеть, были сочтены правительством недостаточно безопасными, хотя Кафари могла бы даже встроить психотронные средства защиты в такую систему. Единственными избирателями, которым было разрешено участвовать в электронном голосовании, были граждане Джефферсона, находящиеся за пределами родной планеты, включая почти двадцать тысяч солдат, которые в настоящее время служат в вооруженных силах Конкордата.