Кафари растерялась, а Шавива Бенджамен негромко продолжала:
— Я бы хотела, чтобы в новостях рассказали нам о нем побольше, когда он только появился. Они никогда не упоминали о том, что вашего мужа наградили орденом “Хоумстар”, в тот же день, когда его Боло получил “Золотое созвездие”, а я думаю, что они должны были рассказать. Команда этого крейсера говорит, что мы на Джефферсоне просто не знаем, как нам повезло, что вашего мужа направили к нам. Передайте ему, пожалуйста, что на Джефферсоне не все верят джабовскому бреду. Я потеряла обоих родителей и всех четырех своих братьев во время вторжения, но полковник Хрустинов и его Боло ни в чем не виноваты. И не важно, что говорит Насония Санторини…
Прежде чем Кафари смогла собраться с мыслями, крупный костлявый мужчина лет шестидесяти, с широким ремнем с крючками для различных приспособлений, какие обычно носят владельцы ранчо, заговорил, прикоснувшись к полям выгоревшей на солнце рабочей шляпы.
— Девушка права, мэм. Я толком не знаю, что там у этих ребят в Мэдисоне вместо мозгов. Любой, у кого хоть немного ума, сможет увидеть сквозные дыры в их измышлениях. Из их уст не вылетает и двух слов из десяти, которые хотя бы имели смысл.
В разговор вмешался мужчина постарше. У него были огрубевшие от постоянного труда руки и загорелое лицо, суровое, как скалы, возвышавшиеся над Каламетским каньоном.
— Хоть они и дураки, их очень много. Я наблюдал за людьми в этой очереди, так же, как я наблюдал за церковными скамьями в воскресенье, и за магазинами кормов и семян в субботу днем, и увидел едва ли больше горстки грейнджеров, которые достигли возраста, когда выходят замуж и заводят детей. Прошу прощения, мэм, — он отвесил Кафари извиняющийся поклон. — Но факты есть факты. Мы отправили к звездам самых лучших и сообразительных, какие у нас были, и все их мужество и здравый смысл ушли вместе с ними. В этом каньоне остались в основном старики да малые дети. Еще раз извиняюсь, но мне это не по душе. Мне ни капельки не нравится слушать этих городских придурков и думать, что на Джефферсоне осталось мало нормальных людей, которые могут вправить им мозги.
К ним присоединились м другие, решительно защищая доброе имя Саймона и прося ее передать ему их благодарность. От теплых слов в адрес Саймона у Кафари навернулись на глаза слезы, особенно после потока грязи, который извергался из лживых уст Насонии Санторини. Потом пожилая женщина, первой заговорившая с Кафари, взяла ее ладони в свои.
— Дитя мое, — сказала она, сжимая пальцы Кафари так сильно, что они заболели, — скажи своему мужчине, что в этом Каньоне нет ни единой души, которая думает о что-то плохое. — Затем она подмигнула, и медово-теплая улыбка озарила сердце Кафари. — В конце концов, у него хватило здравого смысла жениться на одной из наших!
Очередь рассмеялась, и у Кафари вновь потеплело на сердце, а глаза опять предательски защипало.
— Привози его сюда к нам на праздник урожая, — добавила пожилая женщина, — и мы покажем ему, что такое гостеприимство Грейнджеров.
Кафари улыбнулась, стала благодарить окружавших ее людей и пообещала передать мужу их приглашение. Потом она стала расспрашивать Шавиву Бенджамен о ее будущем ребенке.
— У нас будет девочка, — ответила Шавива, с почти благоговейным видом гладя себя по животу. — Наша первая. Мой муж, Анаис, так счастлив, что весь день бегает вприпрыжку. Она родится как раз к Хануке.
— Очень за вас рада, — с улыбкой сказала Кафари. — У меня тоже будет девочка.
— Ну вот и отлично, — негромко проговорила Шавива, глядя прямо в глаза Кафари. — Нам пригодятся дети от таких родителей, как вы.
Прежде чем Кафари смогла придумать, что сказать в ответ, настала очередь Шавивы просунуть свое удостоверение личности в считывающее устройство и зайти внутрь, чтобы проголосовать. Мгновение спустя настала очередь Кафари. Не замечая ничего вокруг, она вошла в кабинку, черкнула галочку в графе рядом с фамилией Эндрюса, сунула бюллетень в автоматически считывавший результаты автомат и поспешила к аэромобилю.