— Который вы называли «Замком скуки», — как бы размышляя вслух с самим собой, поддержал воспоминания сестры Шуазель.
Она кивнула и продолжала:
— Я всегда говорила, что когда я чего-то захочу, то обязательно добиваюсь своего.
Шуазель ласково улыбнулся сестре. Он не видел, что она громоздкая, что у нее плохой цвет лица и нет тех женских чар, которые король так ценил. Для Шуазеля его сестра была женщиной, которой он восхищался, как ни одной другой женщиной в целом свете, и которая, верил он, не может обмануть его надежд.
Луи в полусне лежал в постели. Он чувствовал себя одиноким, никому не нужным, им овладела грусть и тоска. Сегодня, отправившись на охоту, он видел похоронную процессию. Похороны всегда вызывали в нем какой-то болезненный интерес. Иногда он останавливал процессию и спрашивал, от чего умер покойник.
Вот и сегодня он тоже остановил процессию и в ответ на свой вопрос услышал:
— От голода, сир. Эти слова очень смутили и встревожили Луи. Он погнал своего коня галопом прочь оттуда, но охота была ему уже не в радость.
Наверное, это от того, что он стареет, думал Луи. Он не может так же легко, как раньше, проходить мимо того, что неприятно ему. Да, на него сильно подействовала смерть людей, которые так долго были рядом с ним. Маркиза... Сын...
Ничего удивительного, что его не пришлось долго уговаривать, и он порядочно выпил.
Луи не жалел об этом. Может быть, так легче будет уснуть. В опочивальне, показалось ему, кто-то есть. Ну да, вот зашуршал полог его постели.
— Кто здесь? — спросил Луи. Полог отодвинулся в сторону. Далеко не очаровательная женщина смотрела на него сверху вниз и похотливо улыбалась. Женщина показалась Луи отталкивающей. Эти распущенные волосы, это виднеющееся из под платья прозрачное белье...
— Мадам де Грамон,— холодно сказал он, усилием воли стараясь выбраться из хмельного тумана и вернуть себе ясность мысли, — что вам надо?
— Я не могла не прийти к вам, сир. Она приблизилась к нему.
— У вас ко мне какая-то просьба?
В ответ она сдавленно засмеялась. Ей казалось, что он вот-вот прикажет ей уйти, а она решила любой ценой остаться с ним и бросилась на Луи, крепко обхватив его своими сильными руками.
На миг он пришел в ярость, подумав, что она пришла убить его, но мадам де Грамон сразу же выдала свои намерения. Эти удушающие объятия означали, видимо, пылкую любовь. Большие, как у мужчины, руки герцогини, во всяком случае, старались не дать королю усомниться в этом.
— Умоляю вас, — воспротивился было он,— утром...
Но герцогиня была решительной женщиной. Недолгие усилия Луи вырваться из ее объятий оказались тщетными. В такую ситуацию он еще никогда не попадал. Ну, а раз жизнь его была вне опасности, можно было и покориться. Все, что ему оставалось, — это позволить себе быть на высоте положения.
Он и утром все еще оставался немного сам не свой. Во время ритуала пробуждения он шепнул герцогу де Ришелье, когда тот подавал ему рубашку:
— Сегодня ночью я подвергся насилию в собственной постели. Надо будет сказать Шуазелю, чтобы приструнил свою сестру.
Ришелье насторожился.
— Но почему, Ваше Величество, вы никого не позвали на помощь?
— Наскок был слишком внезапным, а сила — непреодолимой. Пришлось поневоле покориться.
Дело нешуточное, подумал Ришелье. Шуазель крепко держит в своих руках бразды правления. Если еще и его сестра займет место мадам де Помпадур, то возникнет такая сфера их влияния, проникнуть в которую будет невозможно. А Ришелье был не без своих собственных амбиций.
Надо срочно найти эту очаровательную Эспарбе. У мадам де Грамон немного шансов против этой милашки, и насилие над королем удалось лишь потому, что сопровождалось безразличием опьяненной жертвы и благодаря неожиданности.
Мадам д'Эспарбе была пухленькой, миниатюрной и очень женственной хохотушкой.
— Можно ли отыскать женщину, которая была бы столь полной противоположностью той, что подвергла насилию Ваше Величество? — прошептал королю Ришелье. Луи пристально взглянул на юную графиню. Опершись локтями на стол, она перебирала вишни. Королю очень нравились ее руки, такие белоснежные руки превосходной формы. Таких красивых рук, говорили, нет больше ни у кого из придворных дам.