Валентина еще больше пришла в смятение, когда, наконец, разыскала палату с тяжело ранеными офицерами и увидела своего сына под белыми простынями с лицом восковой желтизны, впалыми черными глазами, вбежала к нему и упала на колени, уткнувшись лицом в его бок, глуша свои рыдания скомканной простынею.
— Сынок, я тебя нашла! Здравствуй! — подняла она голову.
— Мама, милая, сядь на кровать, встань, ради Бога, — он пытался поймать ее руку, и когда это сделать удалось, притянул ее к себе, поцеловал в дрожащие губы. — Успокойся, все хорошо, все нормально.
— Нет нехорошо, посмотри, какое у тебя восковое лицо!
— Ну что ты, мама, это от тоски по родному человеку, теперь я больше никому не нужен, как только тебе.
— Что ты такое говоришь, сынок, разве ты потерял любовь на этой проклятой войне?
— Нет, мама, любовь я не потерял, я потерял ногу, кому я такой нужен?
— А Евгения? Я была тогда неправа, и если бы не мое глупое упорство, ты не оказался бы на этой койке! — мать в отчаянии сжала кулачки.
— Мама, не казни себя, я сам решил ехать на войну. Теперь я калека, этим все сказано. Но давай забудем о потере, угости меня своими шанежками, я так мечтал их поесть.
— Сынок, но я так торопилась и не успела их напечь. Но я напеку здесь, угощу всех.
— Я часто вспоминаю, как Евгения настряпала мне пирожков и принесла в больницу.
Мать глядела на сына и видела неописуемую тоску, угнездившуюся в его глазах. Тоска безнадежности и холода, даже появление матери не смягчило ее жестокость. Это больше всего напугало Валентину Александровну, и страх за жизнь сына с новой силой пополз к ее сердцу.
— Сынок, может быть, ты голоден? Выпей хотя бы соку, есть виноградный и яблочный, — она достала из сумки коробку, кружку и стала наливать сок. — Выпей, приободрись, не пугай свою маму отрешенностью от жизни. Я, пожалуй, пойду и дам телеграмму Евгении с просьбой приехать. Деньги у меня есть. Я получила командировочные, директор завода не поскупился, и перешлю ей на дорогу. Нет-нет, я это сделаю. Я вижу, ты этого хочешь. Пей сок, вот так и не задерживай больше меня. Почта есть при госпитале, я обернусь быстро, — сказала мама и поспешила на выход.
В этот же день Валентина Александровна встретилась с лечащим врачом и высказала тревогу за состояние сына.
— В его глазах холод и тоска, его душа плачет, — говорила Валентина Александровна.
— Согласен, у парня тяжелая депрессия, связанная с потерей ноги. У него есть любимая девушка?
— Да.
— Она любит его?
— Кажется, да.
— Так предложите ей приехать. Это вернет интерес к жизни, ускорит выздоровление.
— Я это уже сделала. Осталось ждать, она в далеком Омске.
— Уверен, если она приедет, это перевернет его настроение.
Дни томительного ожидания вестей от Евгении ухудшили и без того неблестящее состояние раненого. Борис почти ничего не ел, пил только яблочный сок, не реагировал на боль при перевязках, то впадал в забытье, то бредил во сне, то смотрел в одну точку все с той же тоской в глазах, какую увидела мать в первый день встречи, только она теперь упрочилась. На какое-то мгновение в его глазах промелькнул интерес, когда Валентина рассказывала о несчастном случае с Лилей в офисе у Кудрина, и что его арестовали, но потом, вроде, выпустили, признав смерть в результате несчастного случая.
— Ко мне домой приходил следователь и подробно расспрашивал о твоих отношениях с Лилей, — говорила мама извинительным тоном. — Я ему ничего конкретного не сказала, потому что их не было. Но больше всего он расспрашивал о том разговоре с Фомкиной, который состоялся у меня утром по твоей просьбе.