— Доброе утро, Валентина Александровна, — сказал он, широко улыбаясь, — мы тут с мужиками кое-что уже проделали, теперь умоем их и за завтрак.
— Доброе, Василий, — ответила Валентина, — что бы они без тебя делали? У меня пирожки в сумке, больше двух десятков. Сегодня утречком напекла. Боря их так любит.
— Еще бы, горяченькие?
— Да, я завернула их, чтоб не так остыли.
Вдвоем они быстро умыли раненых, и мама раскрыла сумку: оттуда пахнуло домашней кухней. Кроме пирожков в сумке стоял большой китайский термос со свежезаваренным травяным чаем, и вскоре аромат его разлился по палате. Борис мертвенным взглядом следил за приготовлением завтрака и, щадя маму, через силу съел два пирожка, Василий — четыре, по три — остальные, хваля Валентину Александровну за стряпню.
В одиннадцатом часу в палату пришел лечащий врач для осмотра раненых. Валентина Александровна ушла смотреть почту.
— По-прежнему тоска в глазах, молодой человек, она поразит тебя, как гангрена, — выговаривал он Борису. — К тебе же приехала мама и шанежек напекла, ничего вкуснее я не едал.
Борис вымученно улыбнулся.
— Вы правы, док, мама у меня искусница.
— Так пожалей свою маму, ты мужественный человек и должен сам своим видом ободрять маму, которая, глядя на тебя, извелась. Похудела, поблекла.
— Док, я исправлюсь.
И тут, как гром среди ясного неба, мамин голос:
— Боря, она прилетает сегодня, вот телеграмма! — мама стояла в дверях. Доктор глянул на Бориса и увидел, как в глазах раненого полыхнула радость, и ему все стало ясно. «Вот главное лекарство: она прилетает сегодня!»
— Желаю радостной встречи, — сказал док, и удовлетворенный перешел к следующему пациенту.
Подошла мама с телеграфным бланком в руках, и в глазах Бориса навернулись слезы счастья.
— А вдруг она меня не примет такого? — высказал сомнение Борис.
— Что ты говоришь, сынок! Человек, переживший личную трагедию, никогда не захлопнет сердце перед болью друга.
— Но мне нужно не сострадание, а большее!
— Сынок, ты потерял ногу, но не сердце, а оно у тебя осталось прежнее, как, надеюсь, и у Евгении.
— Спасибо, мама, ты настоящий друг, — глаза у Бориса засверкали огоньками надежды. — Мне бы привести себя в порядок, побриться, а то ведь стыдно, как опустился!
— Конечно, я принесу все для туалета, даже попробую вымыть тебе голову.
— Это было бы здорово! Я пропах потом и лекарствами. Какова теперь стала Евгения? — Борис волновался, и перемена в его настроении передалась маме, соседям по койкам, которым тоже наскучило уныние с безрадостной перспективой будущего. Они тоже зажили волнением своего товарища по несчастью, принялись прибирать свою внешность.
Пришел Бакшин и удивился перемене в настроении друга.
— К нему невеста сегодня приезжает из Омска, — громко проинформировали его соседи.
— Вот это правильно, — заулыбался Бакшин и разразился словоохотливостью, которая за ним сильно-то не наблюдалась. — Я сразу же предлагал ему вызвать Евгению. Давай, мой друг, я помогу тебе побриться. Это же, какое приятное дело, бриться перед встречей. Я в свое время, идя на свидание, непременно брился лезвием. Чище и краше выглядишь. Запах одеколона дольше держится. Да-да. Эх, как новая копейка будешь сверкать!
— Нет, прапорщик, как новый юбилейный рубль! — не согласился сосед по койке. — А это посолиднее.
— Пусть будет так, — согласился прапорщик. — Я бы пожелал ему на золотой червонец.
Через час Борис выглядел куда приятнее, глаза его, к всеобщему удовольствию, заблестели, на матовом лице появился легкий румянец.
Евгения вошла в палату как ангел красоты и нежности. Походный брючный костюм серого цвета отчетливо рисовал ее стройную фигуру, строгая, но элегантная прическа, открытые и яркие голубые глаза, в которых смешались тревога, радость и доброта, поразили воображение не только парней, лежащих в палате, но и самого Бориса, рисовавшего себе несколько иную Евгению, все еще с грузом прошлых потрясений. Теперь он увидел раскрепощенного человека, сильного духом, способного на самопожертвование. Особенно пленила в ее облике новая черта — величественная гордость, скорее всего за свою миссию, за то, что она нужна человеку тяжело страдающему от ран, взявшуюся переложить на себя часть его мучений.