Черные круги пошли перед глазами, Лида вскрикнула, и тот час же она услышала топот ног в коридоре. Надо успеть дочитать до конца.
Ты меня не жди, бесполезно. Я исчез навсегда, прощай. Игорь».
Безумный вопль разорвал тишину палаты:
— Не хочу! Не хочу жить! Не хочу рожать! Зачем мне одной ребенок! — забилась в истерике Лида, пугая Наталию Михайловну.
— Ах, ты Господи, письмо! Как же я проворонила! — ругая себя, вбежала в палату бледная Людмила Сергеевна. — Что же там такое страшное? — она вырвала письмо из судорожно сжимающей его руки Лиды, скомкав, сунула в карман халата.
Увидев фельдшера, Лида попыталась подняться, но Людмила Сергеевна прижала ее за плечи к постели.
— Успокойся, матушка.
— Пустите меня, я не хочу рожать, я не хочу жить! Лучше мне замерзнуть в сугробе, чем жить в позоре. Он меня бросил! Он — законченный негодяй, а я его любила!
Лида враз поняла подлую природу покладистости Игоря, его коварство. Как ловко он использовал ее! Она завыла голодной волчицей так, что мороз пробежал по коже у присутствующих. На крик прибежали ходячие больные и столпились в дверях. Людмила Сергеевна увидела, как сжалась в испуге Рябуша, и тут же приняла решение.
— Шура, — обратилась она к стоящему в дверях парню, — пройди-ка сюда, подержи Лиду, что б она не вскочила, я за лекарством схожу.
Шура, что ходил курить, бросился на помощь.
— Ты только не давай ей вставать, я быстренько.
Истерика Лиды продолжалась, слезы ручьями струились из ее красивых глаз, и Шура подумал: «Что за гад тот человек, который бросил такую славную девчонку. Досталась бы мне такая».
Шура не успел домыслить, вернулась Людмила Сергеевна со шприцем в руках и с молниеносной быстротой поставила укол в руку Лиде, сказала:
— Ну, будет, матушка, будет. Сейчас ты уснешь, а утро вечера мудренее. Спасибо тебе, Шура, идите все в палату. Спать.
Вскоре истерика роженицы стала стихать, она умолкла, погрузилась в глубокий сон.
— Перепугала вас соседка, — обратилась фельдшер к Наталии, — успокойтесь, дайте-ка ваш пульс. Сердечко ваше готово выпрыгнуть. Не надо так волноваться, не с вами это несчастье, давайте пригласим сюда вашего мужа. Посидим тут вместе. Да я больных обойду.
Рябуша в накинутом на плечи халате появился в ту же секунду, как только услышал предложение. Он был не менее взволнован, но не показывал свои чувства.
— Я к вашим услугам, доктор.
— Проходите, берите стул, посидите с женой, успокойте ее. Я обойду больных и вернусь.
Рябуша с готовностью выполнил предложение и склонился над побледневшей женой. Когда Людмила Сергеевна ушла, она зашептала:
— Костя, ты понял, в чем трагедия? Эту молодую женщину, можно сказать девочку, обманул ее любимый человек. Он ее бросил. Она при мне читала его письмо. Она сказала, что это очень срочно, хотя я хотела с ней познакомиться.
— Наташенька, милая, успокойся. Это происходит не с тобой, думай о нашей малышке.
— Но это ужасно!
— Не спорю. Ее жаль, но что поделаешь.
— Мы можем взять ее ребенка и воспитаем как сестер-двойняшек.
— Прекрасная мысль! Мы ею воспользуемся, если эта женщина будет отказываться от младенца. Но кто она?
— Я знаю, что ее зовут Лида.
— Кажется, у моей пациентки настроение улучшилось? — войдя в палату, сказала Людмила Сергеевна. — Вот что значит иметь рядом родного и преданного человека.
— Любимого человека, — мягко добавила Наталия Михайловна.
Лида проснулась от начавшихся родовых схваток. Она глухо застонала и вскрикнула. Шел четвертый час утра. Людмила Сергеевна, готовая ко всему, тут же явилась и увела Лиду к себе в кабинет, где принимала роды.
— Ну вот, матушка, у тебя началось. Давай помогай, помогай себе. Дуйся и не стесняйся кричать. Все будет хорошо.
— Я не хочу рожать! Я не хочу жить! Я не стану ее кормить, не стану есть сама, и мы умрем вместе голодной смертью, — со стонами говорила Лида.
— Тебя уже никто не спросит. Ты уже рожаешь. Я же говорила, у тебя девочка.
Лида закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, голова у нее кружилась, она куда-то летела в черноту, где высвечивалось хохочущее лицо Игоря с пламенеющими глазами, его безжалостные руки сжимали до жуткой боли грудь, что-то скрипело и скрипело, тупыми иглами впиваясь в сердце, а оркестр играл «Реквием» Моцарта, плакала великая Жанна Д'Арк, сбрасывая с себя доспехи. «Заступитесь! Заступитесь!» — кричали из толпы. Но было поздно: Иуда уже поцеловал.